Книга Когда молчат гетеры, страница 69 – Алексей Небоходов

За кулисами Ольгу окружили однокурсники. Катя обняла её, расцеловала в обе щеки, оставив следы грима:

— Ты была потрясающей! Я сама чуть не разрыдалась, когда ты про мировую душу говорила!

Вокруг кто-то смеялся, кто-то поздравлял, кто-то уже репетировал свой выход. Воздух пах пылью кулис, дешёвой пудрой, клеем для декораций. Ольга принимала поздравления как в тумане, ещё не до конца выйдя из роли.

Директор курса, строгая женщина в тёмном костюме, прошла мимо и задержалась на мгновение:

— Хорошо, Литарина. Очень хорошо.

От такой сдержанной похвалы сердце забилось чаще, чем от всех объятий и восторгов однокурсников.

Ольга переоделась, сняла грим, но всё ещё чувствовала себя немного Ниной — такой же растерянной, такой же полной надежд. В коридоре стояло старое пианино с пожелтевшими клавишами, и кто-то наигрывал «На крылечке твоём». Сквозь открытые окна доносился шум улицы, гудки автомобилей, обрывки разговоров прохожих. Май был в разгаре, и Москва словно просыпалась от зимней спячки.

— Литарина, к вам гости, — сказала дежурная, заглядывая в гримёрную.

В дверях стоял профессор Елдашкин, а за его плечом — тот самый мужчина из первого ряда.

— Ольга, — Елдашкин никогда не называл студентов по имени-отчеству, считая это излишним, — познакомьтесь, Константин Кириллович Кривошеин. Он хочет поговорить с вами о вашем выступлении.

Ольга встала, чувствуя, как непослушными стали ноги. Мужчина шагнул вперёд, протягивая руку — не для рукопожатия, а чтобы она подала свою. Она машинально выполнила этот жест, и он слегка коснулся губами её пальцев — так церемонно, так необычно для советской действительности, что Ольга растерялась.

— Чрезвычайно рад познакомиться, Ольга Михайловна, — голос у него был глубокий, с лёгкой хрипотцой. — Ваша Нина произвела на меня неизгладимое впечатление. Анатолий рассказывал мне о вас, но, признаться, я не ожидал такой… пронзительности.

Ольга смутилась, не зная, что ответить. Профессор Елдашкин, словно почувствовав замешательство, пришёл на помощь:

— Константин Кириллович — человек, от которого во многом зависит распределение наших выпускников, — сказал он с особым нажимом, глядя на Ольгу поверх очков. — Его рекомендации имеют вес в любом театре Москвы.

— Ну что вы, Анатолий, преувеличиваете мою скромную роль, — Кривошеин улыбнулся, но глаза оставались серьёзными, оценивающими. — Я лишь иногда помогаю талантам найти своё место. А талант Ольги Михайловна очевиден. Такая искренность, такая глубина… Вы ведь чувствуете пьесу, не просто играете, верно?

— Я… стараюсь понять своего персонажа, — ответила Ольга, и собственный голос показался ей чужим, слишком высоким. — Нина — это душа, которая ищет себя и своё место в мире искусства.

Кривошеин одобрительно кивнул, не сводя с неё внимательного взгляда.

— Именно так. И у вас есть то, что невозможно воспитать никакой школой — подлинное чувство. — Он повернулся к Елдашкину: — Оставьте нас на минутку, я хотел бы поговорить с вашей ученицей наедине.

Елдашкин чуть заметно поджал губы, но кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Кривошеин осмотрелся, словно оценивая скромную обстановку гримёрной — потрескавшееся зеркало в деревянной раме, стул с облезлой спинкой, вешалку с костюмами.

— Знаете, Ольга Михайловна, — сказал он, переходя на более интимный тон, — театр — это не только талант. Это ещё и связи, знакомства, умение быть в нужном месте в нужное время. Особенно сейчас, когда страна… меняется.