Книга Порно для маленьких, страница 96 – Александр Слепаков

— Девушка Люда? — спрашивает во сне пассажир.

— Не девушка Люда, — отвечает парень, — а Людмила Петровна. Моя мама.

— Биороботы сразу получаются взрослые, — возражает пассажир, — это очень удобно.

— Папа, ты совсем дурак? — удивляется парень. — У тебя в голове помещается больше, чем на моем сервере, а ты все равно ничего не понимаешь. Проснись, в смысле, начни думать. А так — не просыпайся, когда еще представится случай поговорить.

— Она мне ничего не сказала.

— Папа, она не успела, все произошло так быстро.

— Что произошло быстро?

— А главное, неожиданно для нее. Она не успела тебе сказать, но у нее было такое намерение.

— Когда я проснусь, я буду помнить этот разговор?

— Потом вспомнишь. Но не знаю, как ты его будешь интерпретировать. То, что я тебе сказал, очень важно. Важно не только для тебя. Но для тебя особенно. Наш разговор — событие очень незначительное. Одно из других таких же незначительных, а потом все более значительных и, в конце концов, очень и очень значительных событий. Папа, я тебя посвящаю в рыцари, ты теперь землянин. Целая куча твоих проблем превратилась просто в дерьмо, ты свободен, нажми кнопку на бачке унитаза и радуйся. Теперь ты дома. Больше не нужно воевать с пространством. Кстати, совершенно бессмысленное занятие. Победить пространство невозможно.

— Еще как возможно.

— Преодолеть расстояние и победить пространство это не одно и то же. Главное, война окончена.

Борис смотрит на пассажира, спящего в отдельном купе. Он смотрит с такой перспективы, как будто крыша вагона прозрачная. Мама видит в темноте, думает Борис, а мне это не нужно. Они летают зигзагами, и все видят за меня. И я вижу их глазами.

А как выглядит здесь мое тело, когда я разговариваю с женщиной в комнате с офисной мебелью? Наверное, тоже как тело спящего. Но это не сны. Я знаю, что это не сны.

Утром, когда стало светло, вошли в одиночную камеру, в которой находился заключенный Гущин. Он спал. Но не был в коме, как те двое неизвестно как оказавшиеся ночью в его камере. Сразу проснулся. Его привели в кабинет начальника тюрьмы.

Начальник спрятал в ящик письменного стола листок, на котором что-то писал. Борис успел заметить характерную форму текста, стихи. Борис не ошибся.

У начальника большие усы и страшные на выкате серые глаза. Даже в сидячем положении он выглядит большим мужчиной, очень сильные руки с огромными кулаками, большой живот, не дающий придвинуться близко к столу. Грубый солдафон не похож на поэта. Да он и не поэт, просто у него потребность как-то выразить очень сильные чувства, которые как раз нахлынули. У него роман с девушкой намного младше, когда он о ней думает, ему хочется одновременно плакать и драться. Он сидит за столом, это хорошо. Потому, что он чувствует, как его дерево растет. Если бы начальник не сидел в кресле, а встал перед заключенными, это дерево еще сильнее пугало бы их, и так испытывающих надлежащее уважение. Стихи сами льются на бумагу. Ни для кого, просто рождаются. Без всякой мысли о публикации. Тем более, что они очень откровенные.

Если ночью в Пятигорске Хрен вбиваю я в тебя, Ты пойми, моя родная, Это делаю — любя.

От толчков моих ты в стену Уперлася головой, Я хватал тебя за груди, Ты стонала. Боже мой!