Книга Сокровища, страница 27 – Евгения Овчинникова

Дядя Миша очень переживал по поводу сарая. Он грустил и постоянно говорил о прогнивших досках на полу и о старом шифере на крыше. В минуты отчаяния дядя Миша решал то ничего не менять («стоял двадцать лет и еще простоит»), то сжечь сарай («к чертям») и выстроить на его месте новый. Но тогда, опять же, вставал вопрос о стройматериалах. Даже для перестройки сенника нужны были доски, а на сарай – бетон, шлакоблоки, рейки и шифер для крыши. Дядя Миша чинил провисающую над свиньей крышу, тяжело вздыхал и жаловался. Асе было жалко дядю, и она приходила в сарай посидеть с ним. Помогала перемешивать овес для свиньи, подметала двор, придерживала прутья метлы, пока дядя связывал их проволокой, которая ломалась и крошилась от старости.

Ася любила сарай и любила дядю Мишу. Вопрос с сараем тянулся, как резина, ему не было ни конца ни края. Был нужен новый сарай, но денег не было, и хуже всего – было непонятно, когда они появятся. Зарплаты и у дяди, и у тети не было уже давным-давно. Вместо нее выдавали дрова, индюков, овес, комбикорм, макароны, крупы и сахар.

Потом пришла новость: Кузнецовы достали грузовик пиленых досок и продают их, для своих, деревенских, – со скидкой. Дядя Миша ходил торговаться, но не смог договориться.

— Давай коньяком рассчитаемся, – предложила тетя Маша.

— Как мы им рассчитаемся, если он еще не готов, ты думай? – возмущался дядя Миша.

— Подождут полтора месяца, поди, – сказала тетя Маша.

Но за коньяк не удалось договориться, он был не нужен Кузнецовым, или просто у них был свой. И дядя снова приколачивал заплатки, утрамбовывал щебенкой дыры в полу.

Индюк наконец поплатился за свой мерзкий характер. Узнав, что произошло в день, когда ходили на речку, дядя оставил его запертым в сарае по соседству со свиньей.

— Посидит, подумает, – сказал он девочкам.

Тетя Маша рассказала, что такой вид наказания называется «изоляция». Это значит, что агрессивное домашнее животное изолируют от общения с людьми и животными. Все, что ему остается, – сидеть в темном углу в одиночестве и думать о своем плохом поведении. Ася надеялась, что Премерзкий все поймет и перестанет нападать на нее и сестер. Она ходила навестить индюка, было немножечко его жалко. Он злобно смотрел на нее и бурчал, и в груди у него что-то клокотало и щелкало. И Ася сразу переставала его жалеть.

Однажды, когда Ася стояла у индюка и скашивала глаза к носу, а он в ответ тихонько рычал, за сараем раздался протяжный свист и грубый мужской голос прокричал:

— Ми-ха-ил!

Ася услышала, как дядя перестал стучать молотком. Голос снова позвал:

— Михаил!

За забором стоял высокий и большой, как медведь, мужчина. Вблизи оказалось, что вся голова у него в шрамах, а шея, грудь и руки покрыты наколками – купола церквей, женские лица, розы.

— Михаил, доски нужны? – спросил мужчина, протягивая руку.

Дядя пожал ее и ответил:

— Нужны. Где уперли?

— Где уперли – там больше нет. – Незнакомый мужчина улыбнулся, открыв верхний ряд железных зубов.

Дядя заколебался. Ася смотрела то на него, то на наколотого гостя. Она знала, что уперли – значит свистнули, стибрили, отняли, присвоили, похитили, стащили, слимонили, прикарманили или просто – украли.

— Много? – с сомнением спросил дядя Миша.

— На новый сенник хватит, – подмигнул наколотый и тем самым наступил на самое больное место дяди, о котором он, несомненно, знал, как знала вся деревня.