Книга Удивительные истории о любви, страница 81 – Наринэ Абгарян, Дмитрий Карманов, Александра Авророва, и др.

После – обычно напиваюсь, уж больно тяжело мне находиться там.

Словно в склепе.

Хотя почему словно?

У Ани зеленые волосы с фиолетовыми прядями и ветер в голове.

Я искренне уважаю людей, у которых он дует без употребления чего-либо.

Думаю, именно благодаря этому ветру Аня верит мне.

Верит в то, что видит в замочную скважину.

Верит в мое существование.

Она не живет постоянно со мной, но приходит часто, возможно, даже слишком часто. Я ей не препятствую, потому что знаю – вскоре и она уйдет. Навсегда. А я останусь здесь, на посту у закрытой двери.

Аня дергает ручку и тянет дверь на себя.

— От себя, – комментирую я. Те, кто бывал здесь до Ани, тоже совершали эту ошибку. И тоже долго не могли поверить, что эту дверь невозможно открыть.

В комнату могу заходить только я, и только тогда, когда в квартире никого нет. Кто-то же должен протирать хрусталь?

Спустя десять минут Аня сдается и замирает на корточках, глядя в замочную скважину.

— А она… жила здесь… тогда? – спрашивает Аня. – В этой квартире?

Я качаю головой:

— Нет, конечно. Это же старый доходный дом – один из худших в городе, если быть честным. Здесь жили люди попроще – мастеровые, рабочие, кузнецы – мой взгляд падает на фотографию на стене. Бородатые лица улыбаются мне сквозь столетие. – Она жила в особняке за Литейным, рядом с Козьмой и Дамианом.

Аня косит глаза в сторону – она всегда делает так, когда не понимает, о чем я говорю.

— Церковью Святых Козьмы и Дамиана.

Ноль реакции.

— Лейб-гвардии Саперного батальона.

Ноль превращается в отрицательную величину.

— Ее взорвали в пятьдесят седьмом. Там теперь метро.

Аня кивает, а я глупо улыбаюсь, стоит мне произнести последнее слово. Ну что тут можно сказать – я действительно люблю метро.

Больше, чем метро, я люблю только горы. Но я их очень давно не видел.

По утрам Аня любит курить на кухне, накинув мою куртку с надписью: «Санкт-Петербургский метрополитен». Я не возражаю – мне нравится, как она в ней смотрится. А когда я веду поезд по туннелю, запах духов нет-нет да и напомнит мне прошедшую ночь.

— Ты же был не один? – внезапно спрашивает Аня, небрежно туша сигарету. Я тянусь рукой к пепельнице и затаптываю пальцами дымящийся окурок.

Когда пауза становится совсем неприличной, я все же отвечаю:

— Нет, конечно. Революция. Война. Жизнь.

— Они все… умерли? – Аня не видит или же не хочет видеть, что мне не нравится об этом говорить.

— Нет, – качаю головой. – Не все. Один – в Африке, алмазы добывает. Двое уехали в девяностые – на Урал, строить… тебе говорит что-нибудь название Ямантау?

Аня пожимает плечами.

— Не важно. Это… бункер глубоко-глубоко под горами. Может, они остались там, не знаю… Остались – во всех смыслах, – думаю я про себя. Аня смотрит на часы, спохватывается и убегает. Ее кеды топают по лестнице. Я смотрю на фотографию на стене в прихожей. Бородатые лица улыбаются мне сквозь столетие.

— Зачем. Ты. Это. Принесла? – Я говорю по слогам. Мне неприятно даже смотреть на эту упаковку – с бессмысленными ятями и завитушками. Но больше я боюсь, что запах каким-то образом проникнет через плотно закрытую дверь.

— Это вкусно! – возмущается Аня. – И натурально!

— Ты знаешь, из чего это делается? – Выхватываю у нее из руки картонную коробочку и швыряю в открытую форточку.