Книга Я вижу тебя насквозь, страница 21 – Стаси и Элен Твенти

Я отвечала на них механически, с холодной отстраненностью хирурга, который оперирует сам себя.

«Я часто просыпаюсь по ночам». Да.«Мои руки и ноги часто бывают холодными». Да.«Временами мне кажется, что я ни на что не гожусь». Нет.«Мне кажется, за мной следят».…

Я замерла на этом вопросе. В ушах на секунду возникло эхо: Хххх… шшшш…

Я нажала «Нет». Я — автор. За мной не следят. Этоя́наблюдаю.

Через час бездушная программа выстроила график моего «Я».

Я смотрела на ломаную линию профиля, и по спине полз холод. Я была в норме. Точнее, в «условной норме».

Шкалы «большой тройки» — шизофрения, паранойя, депрессия — были в пределах допустимого. Никаких признаков психоза. Никакой декомпенсации.

Зато шкала Pt (Психастения), отвечающая за тревожность, улетела в потолок. Рядом с ней подскочили шкалы «Ипохондрии» и «Истерии» — классический «невротический» V-образный профиль.

И главное — шкала F. Шкала достоверности. Она была низкой. Это означало, что я не лгала. Я не пыталась симулировать. Я отвечала честно.

Тест подтвердил первую теорию — я не схожу с ума. Я просто нахожусь в состоянии чудовищного, запредельного стресса и тревоги. Мой организм сигнализирует «SOS».

Я должна была почувствовать облегчение. Диагноз поставлен. Я здорова. Я просто устала. Но облегчения не пришло.

Потому что если я абсолютно здорова… Если я не сумасшедшая…

То что, черт возьми, я видела на краю оврага?

Я не писала.

После той ночи в «Овраге» я даже не прикасалась к диктофону.

Он лежал в ящике стола, под пачкой бумаг, но я знала, что он там. Иногда ночью, когда квартира затихала, мне казалось, что я слышу тихий неразборчивый треск — как будто диктофон что-то записывает сам по себе.

Сбой сломал что-то во мне. Я ходила в клинику, работала с пациентами, пила отвратительный кофе в «Алхимии» (на этот раз одна), но двигалась скорее на автомате.

Каждое утро начиналось одинаково: душ, зеркало, отглаженный костюм, стерильный запах антисептика. В отражении — усталое лицо с тусклыми глазами. Когда я шла по коридорам «Гелиоса», пол под ногами звенел от шагов, а стены отражали эхо, делая его чуть громче, чем следовало.

Коллеги улыбались. Я кивала, не слыша, что мне говорят. Все стало смазанным, словно я смотрела на мир через запотевшее стекло.

Я чувствовала себя так, словно вышла из ледяной воды и никак не могла согреться, сколькими бы пледами и обогревателями не обложилась вокруг. Пальцы мерзли даже под перчатками. Иногда я ловила себя на том, что пытаюсь растирать руки, будто к ним все еще липла глина.

Я сидела в комнате отдыха «Гелиоса» с чашкой остывающего чая. Наступило время обеда, а я просто смотрела в стену.

Комната пахла хлоркой и кофе. Лампа под потолком жужжала тонко, будто комар возле уха. Тишина давила. В окне отражалась часть стены — белая, безликая, и от этого казалось, будто их две. Две стены, которые надвигаются на меня, грозя задавить.

Маска доктора Вероники сегодня была особенно тонкой, почти прозрачной. Я чувствовала, как дрожат пальцы, вцепившиеся в кружку, как в последнюю ниточку, связывающую меня с нормальностью.

— Если вы продолжите так смотреть на эту стену, Вероника, боюсь, она не выдержит и признается во всех грехах.

Марк.

Он появился, как всегда, неожиданно. Его голос был слишком ярким, слишком теплый для этого стерильного пространства.