Книга Я вижу тебя насквозь, страница 92 – Стаси и Элен Твенти

— Да, — кивнул он. — Ты знала, что это самый опасный триггер. Что они могут разрушить весь протокол. Они были… они были слишком наши.

Он посмотрел на меня с невыносимой тоской.

— Я не бесчувственный ученый, Вероника. Я был единственным человеком, который мог провести тебя через это. И я выполнял твой план. Даже когда он убивал тебя. Прости меня, — прошептал он. — Я должен был остановить тебя еще в самом начале.

— Нет, — сказала я, и сама удивилась твердости своего голоса. — Я бы не остановилась. Я бы нашла способ. Но без тебя я бы не справилась. Я помолчала, глядя на солнечный свет на ковре. — Но я… я не закончила. Финальная глава. Убийство…

Он резко поднял голову. Его глаза были полны огня.

— К ЧЕРТУ ФИНАЛЬНУЮ ГЛАВУ! — он почти выкрикнул это, но тут же смягчился. — Ника. Ты слышишь меня? К черту ее. Ты жива. Ты… почти в порядке.

Он взял мои руки, посмотрел на заживающие запястья.

— Ты провела месяцы в персональном рукотворном аду. Ты видела его. Ты говорила с ним. У тебя столько материала, сколько нет ни у одного писателя в мире. Ты сможешь. Ты напишешь этот финал. Из головы. Из памяти.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была сталь.

— Но ты… ты больше никогда… — его голос дрогнул, — … ты больше никогда не вернешься туда. Я тебе не позволю.

Запах. Не тины, не гнилых яблок, не пыли, не сосен. Запах жареного чеснока, томатов и базилика. Это был запах жизни.

Я сидела за большим дубовым столом в его квартире. Нашей квартире. Солнце било сквозь чистые окна, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Мой ноутбук был открыт.

В кухне, спиной ко мне, стоял он. Дима. Теперь я знала его настоящее имя. Он был в простой серой футболке и джинсах, что-то помешивал в сковороде и тихонько напевал себе под нос — та самая дурацкая инди-песня, что играла в машине.

Прошло несколько недель. Недель, которые мы потратили, заново собирая друг друга.

Сначала было странно. Я смотрела на него и видела одновременно и Марка, и Диму, и Силуэт. А он смотрел на меня с бесконечной, измученной виной. Но мы говорили. Мы, черт возьми, наконец-то говорили.

Он заполнил пробелы, которые сам же и стер из моей памяти. Воспоминания приходили не как вспышка, а как медленный, теплый прилив. Я вспомнила его лекцию в Институте, которая загипнотизировала всю аудиторию. Я вспомнила наш первый спор о Фрейде, который закончился поцелуем в пыльном архиве. Я вспомнила его смех, когда я впервые назвала его «Nocturne_Fan», прочитав его тайные наброски.

Я вспомнила нас.

Мы заново знакомились. Я боялась. После той ночи в его стерильной квартире «Марка» я боялась, что он сломал и это. Но он был терпелив. Он ждал. И когда я, наконец, была готова, я поняла.

То, что я приняла за садизм, было просто… нами. Наша игра всегда была на грани — контроль, власть, жесткие прикосновения, его хватка на моих запястьях. Это был наш язык. Я любила это. Я хотела этого. И в ту ночь, в его квартире, он просто… заговорил на нем, отчаянно пытаясь достучаться до меня, до Вероники, которую он знал, до той, что была под психозом. Но он говорил с той, другой, которая видела в нем только монстра.

Теперь монстра не было. И мы вернулись.

Однажды за утренним кофе он признался. Тот поцелуй у клиники.

«Я не смог, — прошептал он, — ты стояла там, такая напуганная, и я… я просто забыл протокол. Я помнил нас».