Книга 280+1. Из клетки на свободу, страница 33 – Аня Свободная

Я замерла. Не ответила. Но и не оттолкнула. Он отстранился на сантиметр. Ждал. Я подняла глаза. И сама поцеловала его. Коротко. В губы. Отстранилась. Он не двигался. Только выдохнул: «Ань…»

Я сказала тихо: «Это не значит, что я простила. Это значит, что я ещё жива». Он кивнул. Обнял. Очень осторожно. Как будто я могла разбиться.

Мы стояли так до конца песни. Не говорили. Не целовались больше.

Это было 14 августа — 261 день плена. Я уже была наверху четвертый месяц. Планировала побег внутри. Внешне — послушная. Но он чувствовал. Я сказала ему утром: «Я люблю тебя». Ложь. Чтобы он расслабился.

Он улыбнулся. Вечером принёс прибор. Сказал: «Ты лжёшь». Прикрепил зажимы: один — на сосок, второй — на язык (специальный мягкий зажим).

Я замерла. Он сказал: «Теперь скажи правду».

Включил. Ток — через язык. Боль — как молния в голове. Я не могла кричать — язык сводило. Только мычала. Слёзы, судороги. Он считал медленно.

Я потеряла сознание на 32-й секунде. Очнулась — на полу. Рот в крови (прикусила язык). Горло горело. Язык опух. Говорить не могла сутки. Он сидел рядом. Гладил по голове. Сказал: «Теперь не лги». Я молчала. Боль была везде. Но хуже всего — внутри. Я думала: «Я выдержу».

Это была последняя пытка током. Потому что через 20 дней я ушла.

К побегу я готовилась одиннадцать недель.

Я сделала «отёк» на правой лодыжке: три недели натирала солью с горячей водой. Он поверил и заменил браслет на лодыжке на наручник на руке.

Когда он куда-то уезжал, я тренировалась вывихивать большой палец правой руки. Когда-то давно видела видео, как люди делают это, чтобы снять наручники или стяжки. Запомнила. Думала: «Если когда-нибудь...» И когда-нибудь пришло.

Я тренировалась осторожно, чтобы не сломать. Сначала просто сильно давила на сустав, до боли, но не до хруста. Потом сильнее. Училась расслаблять мышцы, дышать глубоко, чтобы боль не кричала внутри. Когда он уходил — садилась на пол спальни, спиной к двери, чтобы слышать машину. Брала руку в кулак, большой палец внутрь, и резко давила ладонью другой руки на сустав. Первый раз хрустнуло через неделю. Боль была такая, будто ток прошёл. Я плакала тихо, прикусив губу до крови, но внутри — впервые за долгое время — вспыхнуло что-то живое: «Работает».

Потом я училась вправлять палец обратно. Тянула резко — снова хруст и новая волна боли. Через месяц я могла вывихнуть его за секунду. Сустав стал слабым, иногда опухал, но я знала: для побега хватит. Смогу снять наручник или стяжку, даже если руки будут за спиной.

Он не знал. Видел иногда опухший палец — я говорила «ударилась». Он верил. Или не проверял. Это был мой секрет. Моя маленькая, почти незаметная сила в его доме.

Я собрала «набор»: украла из ванной маникюрные ножницы, нашла скотч, сохранила запас таблеток мелатонина — он давал, чтобы я лучше спала. За три дня до побега, когда он был в душе, а я — не на тросе, я обклеила скотчем датчик движения на входной двери. Позже, когда он работал в кабинете, я подошла и убедилась — он не заметил. Датчик молчал.

Оставалось последнее и самое страшное препятствие — входная дверь. Она была заперта на кодовый замок и мне не удалось подсмотреть код. Но рядом была лестница и люк на чердак. Он всегда был заперт на висячий замок. Я никогда не видела, чтобы он оставлял его открытым. Никогда. Но, как известно, пленник думает о свободе больше, чем тюремщик о ключах. И постепенно у меня появился план.