Книга Младший сын, страница 117 – Илона Якимова

— Вели седлать, Франц, мы едем.

— И куда же?

— В Лиддесдейл.

— А что там?

— Это земля греха, — отец Катберт скорбно поджал губы. — Там тебе самое место, Джон.

— Кому, как не мне, — отвечал я, веселясь, — слуге Божьему, нести в ту долину свет благочестия и праведности?

На душе у меня было легко впервые за много месяцев.

— Огнем и мечом? — оживился Хаальс. — Проповеди! Я люблю твои проповеди!

И поспешил к конюшням размашистым шагом старого солдата.

На ворота Хейлса, на кованую решетку их я в этот раз, уезжая, не оглянулся. Та, что составляла весь Хейлс для меня, уже во весь опор мчалась на север, в Файф. Любовь — отвратительное чувство. Оно добавляет смертному постоянное беспокойство за любимое существо, как будто мало нам прочих невзгод.

Шотландия, Приграничье, Лиддесдейл, март 1514

Лиддесдейл. Второе крещение неблагословенной руки, на сей раз уже — кровью. Там мне перестала сниться мертвая сестра. Последние лет пять пребывая в монастырях, я имел мало случаев практиковаться в верховой езде и дорогой знатно отбил себе зад. Уилл, скотина, ржал надо мной в голос и заткнулся только, когда я пригрозил продлить ему Великий пост на пару недель за оскорбление духовного лица. Добрались по расплывшимся дорогам в три дня, включая остановку в Джедбурге. Там, в аббатстве, я впервые опробовал свой штандарт, и был принят настоятелем на постой — со смесью недоумения и настороженности. Худой рыжий мальчишка в компании долговязого монаха и группы рейдеров — смотрелись мы горячо, грозно. Я спиной чуял недоверие, изливавшееся со стороны сопровождающих нас с Уиллом тридцати-сорокалетних бойцов: слишком молоды, слишком зелены, слишком… Слишком не к месту в этом самом месте, в это самое время.

Год тысяча пятьсот четырнадцатый. Время было отнюдь не бережное. Есть принцип Святого Августина: люби, и делай что хочешь. Так я и жил. Между святостью и скверной — вот было поле моего духа. Я пил и ел, что придется, я спал на земле, никогда не было во мне и вокруг меня большей свободы, чем когда уже оказался навеки скован. Жизнь все-таки странно устроена. Умри мой отец десятью годами раньше — никому бы и в голову не пришло направить меня по церковной стезе. Проживи чуть дольше мой брат, я бы никогда не сошел с уже избранной церковной стези. Была бы моя жизнь спокойна и плавна, как Ферт, впадающий в море… Но нет, я оказался в Долине. Уайтроп пришлось переходить вброд, потому что последний шаткий мост обрушили незадолго до того дела, в котором был ранен Патрик. Долина… Всего-то сорок квадратных миль, полных кровной вражды всех со всеми, лютой злобы, нищеты тела и духа. Погода здесь была дрянь, а люди и того хуже. Если верить летописям, именно эти места римляне некогда окрестили «краем мира» — и впрямь, оказываешься словно в аду. В слякотном, пустынном, промозглом аду, где снизу болото, сверху дожди, кругом ветер, с юга сассенахи, а с прочих сторон — свои, которые куда хуже чужих.

Хермитейдж-Касл, Караульня Лиддела, твердыня Лиддесдейла, предстала передо мной в сизом мартовском сумраке в конце изматывающего пути и отнюдь не походила на безопасный приют. Куб беленого камня, увенчанный курящимися дымом жаровен стрелковыми галереями, поводящий вокруг, как пьяными глазами, мутными огнями факелов. Четыре зева Караульни обращены на четыре стороны света, но то фальшивые, обманные рты — настоящий вход открыт с запада, и он узок, мал, рослым нужно нагибать голову, чтобы войти. На Хермитейдж-уотер лед стоит только в лютые морозы, теперь же там стремительно шли липкие комья снега. Уилл истошно орал страже, чтоб отворили ворота. Наконец в нас признали своих, пропустили за стену. Люди и кони ввалились во внутренний двор, окутанные клубами пара от дыхания и теплоты тел. Входя сюда, ты словно заходил в самое пекло муравейника: боннеты и джеки рейдеров, конские крупы, запах навоза и испражнений, перебиваемый запахом потажа с кухонь, немыслимая теснота и толкотня, ругань, проклятия, божба, требования, просьбы, тычки и затрещины — именно так мы продвигались вглубь, через стойла и лестницы, в жилую часть. Башни в Хермитейже четыре, крепко прилепленные к первой, основной, давно разросшейся до двухэтажного холла с подвальными стойлами лошадей: башня Дугласов, Колодезная, Тюремная и Кладовая. И здесь все просмердело Дугласами — до сих пор Дугласами, еще видны были места, где сколот герб прежних владельцев, где закрашено пылающее сердце Брюса, а поверх намалевана наша белая лошадь с разорванной уздой. Хепберны не успели порядком наследить: замок был настолько совершенен в своей боевой мощи, что улучшать — только портить, да и недосуг было первому графу, с его-то заграничными посольствами, придворным возвышением.