Книга Младший сын, страница 121 – Илона Якимова

Власть. Это слово сопровождало меня с рождения. Это то, о чем чаще всего говорил первый граф Босуэлл — не о вере в Бога, не о преданности королю, но только о власти. Она была ему кровь и плоть Христова, и теперь я на своей шкуре понял его слова. Потому что когда мы прибыли в Лиддесдейл, ладони наши были пусты, у нас ее не было. А тут требовалось стать не только властью во плоти, но и законом, в дополнение к тем, что уже существовали в Долине. Приграничник живет по четырем установлениям. На закон королевства нахлестывает местный закон графства. Закон графства, как бык овцу, кроет Закон Марки. И все это вместе подпадает под Закон об измене — в случае нарушения Закона Марок обоих королевств. Сам черт ногу сломит, говоря откровенно. Частью то были писаные законы, а частью — свод неписанных правил, в которых человек, обладающий властью, блуждал, как волк посреди овчарен — за тем исключением, что среди людей Лиддесдейла агнцев не было вовсе. Порой я не был уверен даже и в том, что они христиане — жили-то совершенно по иному символу веры. Ежели отец Джейми считал, что с моим характером следует вступать в рыцарский орден, то прав был и старый Катберт — здесь мне самое место, все равно что среди сарацин. С тех пор прошло почти сорок лет, однако крик зеленой ржанки и посейчас неумолимо возвращает меня к кровавым годам моей юности.

Проснувшись на другой день в Колодезной башне, я понял, что надобно оглядеться. И огляделся. Увиденное с утра краше не стало — в покоях, где мы провели ночь, в камин не ссали, однако с наветренной стороны смердело от кучи нечистот прямо под окнами, а на беленом потолке расплывалось мокрое пятно. Франц встал затемно, следуя монастырскому распорядку и внутреннему чутью, и теперь я следил в окно, как серая ряса медленно ползет взад и вперед по грязному мартовскому снегу. Потом ветер, залетевший в окно, стал уж чересчур свеж для меня, я и захлопнул ставни.

Завтракать спустились вниз. Со вчерашнего дня местные тут сделали вид, что прибрали. Собаки неясной породы слонялись по холлу с выражением недоумения на мордах, ибо костей на полу больше было не видать, как и горшков с мочой. Дышать стало намного легче, но грязища редкостная и лютый холод — камин только-только растапливали с ночи. Неспешно живут, я погляжу, экие птицы небесные — не сеют, не жнут… Стол и лавки на помосте добротные, резные, однако их давненько не скоблили, стол не застилали скатертью. Уилл покосился на пустующее кресло с гербом Хепбернов, пока же он медлил — я взошел и сел. Место главы дома может оставаться незанятым только в одном случае, когда граф мертв. А это не так. Поварята разнесли снедь, а потом с некоторым запозданием я понял, что благословлять ее мне. Привыкай, Джон Хепберн, епископ Брихин, уж коли назвался.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

И навалились. И застучали, захрустели на говяжьих мослах челюсти, я же отставил потаж, велел повару порриджа, сыра, хлеба и подогреть эль. С чем подогреть? С медом и имбирем. Нет имбиря? Да с чем есть уже, хоть с прошлогодным моченым яблоком. Повар сам вышел в холл — с тревогою разузнать, что не так милорду епископу, и возвигся напротив меня всей тушей. А, верней сказать, ему просто было любопытно взглянуть на мальчишку, величающего себя епископом. Повар и должен быть толст, худой повар — повод насторожиться о качестве исполняемых им кушаний. Все так, сказал ему я, да вот только среди нас францисканец, да и Великий пост вообще-то нынче.