Книга Белокурый: Права наследства, страница 64 – Илона Якимова

— Дед и отец жили здесь? — спросил Патрик, задрав голову и рассматривая уходящее во тьму плетенье резных дубовых стропил — все выше, ступень за ступенью, балка за балкой. С центральной свисали лохмотья полотнища, на котором можно было еще разобрать розу и львов.

— Лорд-адмирал бывал, когда приезжал ко двору. Отсюда отправлялся в свои посольства. Даже я здесь был мальчишкой, когда он искал мне какого-нибудь церковника поважней в покровители…

Эхо их голосов гулко отдавалось в просторном холле.

— Адам жил разве что месяц — перед самой свадьбой, а после, когда стал Хранителем марок, здесь держал свой суд и своих кинсменов в столице…

Оба испытывали очень странные чувства под семейным кровом.

Джон вспоминал полусиротское при живом отце детство, и то, как ему, маленькому, было смертельно страшно засыпать в огромных выхоложенных покоях второго этажа, и то, как невозможно он боялся, что лорд-адмирал в одну прекрасную ночь просто заколотит наглухо дверь и уйдет, уедет, оставив его, ненужного и нелюбимого, слабого и жалкого, умирать взаперти… так боялся, что нарочно не спал ночами, чтобы не быть забытым, а днем, осоловев, падал на руки слуг, что доводило отца до бешенства. Теперь, заполучив в свою полную, почти единоличную власть наследника семьи, казну рода и любопытные перспективы при дворе, Джон Брихин был, вероятно, самым могущественным из Хепбернов, но детские воспоминания сейчас вернулись настолько остро, что подшерсток у епископа на загривке стоял дыбом.

Патрик не ощущал никаких призраков места, но пытался вообразить, как под этим сводом жил, думал, чувствовал его отец, вот только что женившийся на матери… вот только заступивший на высокую должность… но не получалось. Он не чуял призрака Адама без вдохновенного шепота Агнесс, растаявшего в далеком прошлом, в Сент-Эндрюсе.

Пламя факела в руке МакГиллана, раззадоренное сквозняками, шипело и плевалось колючими искрами огня.Патрик повернул голову к стоящему поодаль дяде, в полутьме пятно света выхватило для него на миг волевое, твердо высеченное лицо, так похожее — он знал — на его собственное, фамильный длинный норманнский нос… Брихину чуть за тридцать, ведь верно? Или около того. Да, такое, пожалуй, вполне могло быть.

— Меня там, в Стерлинге, спрашивали порой, не брат ли вы мне, ваше преподобие…

— Не брат, — отрезал Джон Хепберн, сощурившись на лохмотья гербового знамени. И неожиданно прибавил. — И не отец. Нет, и не смотри на меня так! Твоя мать, по-видимому, останется единственной женщиной, кого я любил в жизни, но твой отец — Адам. Только не вздумай спрашивать об этом еще и леди Максвелл…

— Потому, что получу другой ответ?

— Потому, что очень обидишь ее, дурак. Были времена, когда сам я готов был выбрать себе любого родственника в отцы, кроме собственного отца… но тебе стыдиться нечего. И мне жаль, что ты не знал Адама, он в самом деле был лучший из нас… Пойдем, ночевать здесь нельзя, а завтра я примусь за обустройство родового гнезда.

Брихин сдержал слово. Наутро они вернулись в протопленный, отчасти высушенный дом, но жить в нем было еще невозможно, и целая армия слуг, поденщиков, столяров, кузнецов, стекольщиков, ткачей, обойщиков, трубочистов, прачек, конюхов, поваров была пущена в ход, возвращая Босуэлл-корту, простоявшему взаперти полтора десятка лет, вид жилища благородного человека.