Книга Белокурый. Король холмов, страница 137 – Илона Якимова

Патрик молчал, смотрел на небо, щурился на голые ветви деревьев. Все это было знакомо, но очень непривычно. И ощущал он себя, если уж честно, слабым, как дохлая кошка.

— На север. В Брихин.

Ну да, подумал Ролландстон, это предсказуемо.

И в самом деле отвез графа Босуэлла к брату.

Шотландия, Брихин, апрель 1531

Три недели он только и делал, что спал. Пил воду, подкрашенную вином, мало ел, едва шевелился. Просыпаясь ранним утром, смотрел через распахнутое окно в епископский сад, еще влажный после ночного дождя, и думал. Сумеречные тени постепенно отползали по углам спальни, по мере того, как небо на востоке светлело. Так однажды, проснувшись, он нашел возле своей постели кожаную безрукавку, дагу и бастард — то было ненавязчивое приглашение от дяди. Он облачился и вышел в сад, под яблони. Все было ровно так же, как восемь лет назад, если не считать заговора в Эдинбурге, недолгой дружбы короля, лейтенантства, резни Армстронгов и Маршаллов, гибели Роба, тюремного заключения на скале. Брихин в куртке налетчика с огромным наслаждением скрестил с ним клинок… епископу явно порядком поднадоела мирная жизнь. Они обменивались ударами и остротами, весьма в бесцеремонной манере обрисовывая внешность, умения и знания противника, и блистательный меч Джона Хепберна едва не повалил, как прежде, племянника с ног, и епископ почти торжествовал победу — ровно до тех пор, пока обратным хитрым приемом и внезапной подножкой не оказался в апрельской грязи сам… мальчик вырос и стал мужчиной. Брихин расхохотался, принимая протянутую ему сверху руку графа, поднялся, отряхнул сутану.

— Гнать прочь лекарей и знахарок, — порешил железный Джон, — с возвращением, ваша милость!

Вместо ответа Белокурый обнял младшего дядю и молча пошел в дом, волоча за собой бастард, прочерчивая на почве долгий, глубокий шрам до самых каменных ступеней крыльца. И Джон Брихин, вытирая боевой пот с лба, глядел ему вслед.

Время, ставшее таким медленным после казни Роберта, таким липким после горячки, теперь вовсе остановилось. Эллиот больше не являлся ему во снах и сонмы дьяволиц не тревожили ночного покоя. Он чувствовал себя пустым и мертвым, как весенняя, обнаженная, черная земля, мертвым, но слабо пробуждающимся для жизни, и где-то глубоко в нем шевелился зеленый, упрямый росток — отравленный, но неумолимо пробивающий себе путь на поверхность, тем более живучий, чем менее следовало ему жить. Сад епископа обсыпало яблоневым цветом, и Патрик днями лежал под деревьями, возле самых глаз наблюдая трепет Господней воли в том, как проклевывается трава, как снуют муравьи, которых он мог смести с дорожки одним своим дыханием, но, упрямые, они вновь возвращались к прерванному пути. Это наводило на мысли и в чем-то даже давало надежду. Ему нравилась идея жить для того, чтобы рассчитаться по-полной. Сейчас, через год, через десять лет — для этого Патрик Хепберн готов был жить очень долго. И сперва в нем проснулся волчий голод, а потом он начал разговаривать с Брихином — мало и редко, так, словно сила чувств и воспоминания о пережитом запирали уста, не могли излиться в тех немногих словах, на которые он был способен. Джон Хепберн после первого такого разговора поднес Святому Патрику огромную свечу, понимая, однако, что следом за исцелением тела потребуется врачеватель души… исповедник искушенный, умный и тонкий, он день за днем вытягивал из племянника чуть ли не по слогам страхи, боль, разочарование. Брихин разъяснял страхи, позволял разочаровываться, помогал отгоревать боль, а сам думал тем временем, что юноша, прибывший ко двору из Сент-Эндрюса в дедовском плаще на плечах, и мужчина, вышедший на волю в нательной рубахе кающегося из-под сводов тюрьмы Эдинбургского замка — это очень разные люди. Белокурый Босуэлл сильно изменился за время одиночного заключения, и дело даже не в измучивших его демонах. За двадцать тысяч сребренников Джеймс Стюарт убил доверие и приязнь своего искреннего сторонника и преданного вассала, и кто теперь носит его обличье? Как ранее — Болтон, так Брихин теперь смотрел в темные от медленно кипящего гнева глаза племянника и дивился тому, как причудливо тасуется колода, как проступает родная кровь. Солгала или нет Агнесс Стюарт своему нежному другу, а вел себя сейчас третий Босуэлл как природный Хепберн.