Книга Белокурый. Король холмов, страница 138 – Илона Якимова

Они довольно долго молчали вдвоем у огня камина, уже завершив беседу, когда Джон спросил:

— Чего ты хочешь?

Спросил основное, ибо сильней всего его беспокоила именно временами охватывающая Патрика глубокая апатия. И получил предсказуемый ответ:

— Женщину… очень сильно. И — убить.

Брихин улыбнулся:

— Что касается женщин, в них недостатка нет, — и поддел легонько. — Я, признаться, был удивлен тем, что ты не отправился в бордель сразу из-за решетки…

— Не рискнул по старой памяти заработать еще одну порку от вас, ваше преподобие… — отвечал граф Босуэлл, глядя поверх дядиной головы. — Тогда пришлось бы вас в самом деле кастрировать, а это как-то совсем не по-родственному, правда?

Оба захохотали.

— Ты выздоравливаешь, — заметил Джон.

Патрик пожал плечами:

— Я и не был болен.

Сомнительное утверждение, подумал Брихин, когда черты недуга оставили столь явный след на душе, что это видно по приметам тела — по тому, как изменилась повадка, выражение лица, глубина взгляда.

Помолчав, Патрик продолжил:

— Но мне казалось, что все это — не со мной… все эти два года…

— Понимаю, — кивнул Брихин. — Убить тоже можно. Кого ты хочешь убить?

— Джеймса Стюарта, конечно.

Повисла было пауза, но железный Джон вышел из нее именно так, как того ожидал племянник:

— То есть, по дедовым стопам? Тогда уж — и переспать с королевой тоже.

— Когда он женится — всенепременно, — кивнул Белокурый с хищной ухмылочкой. — А что, дед и тут успел?

— Он — нет, но и до него были умельцы в роду…

— А это дед все-таки помог Джеймсу Третьему? Болтон мне не сказал.

— Болтон не знает. Если кто и знал — только Адам, да и то, вряд ли граф Патрик с ним откровенничал… Слушай, если уж я не знаю — значит, не знает никто. Похоже, лорд-адмирал унес эту тайну с собой в могилу и обсуждал ее только с чертями в преисподней. Но, учитывая, что графство он у четвертого Джеймса из глотки вырвал, думаю, рыльце в крови у обоих.

За ужином было крепко выпито, и Белокурый отправился ко сну в превосходном настроении. Брихин был верен себе — в постели графа поджидала рыженькая, уже полностью обнаженная девчонка. Граф улыбнулся, потянулся всем телом и погрузился в похоть, как в купель, смывающую любую усталость, дарующую забвение. Но, врезаясь раз за разом в девицу, он ощущал такую неистовую ненависть к Джеймсу Стюарту, посмевшему отнять у него на два года все чувства полноты жизни, что в голове у него мутилось… пришел в себя граф только от того, что рыжая рыдала, умоляя его остановиться, отнюдь не в рамках любовной игры, а потому что «нет, нет, больше не надо, пожалуйста, вы делаете мне больно, очень больно, ваша милость, смилуйтесь, ради Христа, вы меня убиваете!». Патрик скатился с нее, тяжело дыша, растянулся рядом, похлопал по круглой попе:

— Тихо, девочка, тихо… я погорячился. Дальше ты станешь плакать только от радости, обещаю.

Не хватало только, чтоб еще и в постели он стал помехой, этот сукин сын король. Он долго взвешивал все возможности, понимая, что действительно досадить Джеймсу Стюарту он сможет только в одном случае — если выведет на арену схватки бойца в очень тяжелом весе. Такой боец был только один, и черновик первого письма Генри Перси, графу Нортумберленду, верховному лорду-хранителю английского Приграничья, на самом же деле — самому королю Англии, он набросал именно в Брихине, в мирном доме праведного епископа, в цветущем яблоневом саду.