Книга Белокурый. Король холмов, страница 237 – Илона Якимова

Пьеретта, карлица королевы, миновав Белокурого, фыркнула, шмыгнула за портьеру, несмотря на то, что он тепло ей улыбнулся. У бедного уродца две только слабости — засахаренный миндаль и платоническая страсть к красивым мужчинам, из которых именно Босуэлл вгоняет ее в краску своими неоспоримыми совершенствами, и она весьма забавна в своем смущении. В приемную из спальни просочился паж, приехавший в Шотландию сперва в свите Мадлен де Валуа, а после вернувшийся уже с Мари де Гиз. Пьеру де Ронсару шел четырнадцатый год, недостаток здоровья он восполнял явным талантом к стихосложению и шахматам, а также дьявольской наблюдательностью. А чего иного ожидать от парня, если он вырос пажом при самом Франциске?

— Минуту терпения, милорд, — объявил он.

И принялся расставлять резные фигуры на столике.

Первый этюд Ронсар разыграл сам с собой, тонкие пальцы летали над доской, словно производя волшебные пассы. Хепберн, ожидая выхода королевы, наблюдал за ним, полностью во власти своих мыслей, когда от доски вдруг раздалось:

— А ведь вы не любите ее, милорд Босуэлл.

Бровки домиком, мордочка лисенка — и смотрит в упор, перекатывая в ладонях ферзя. Поди отрекись теперь, что не понял, о чем этот маленький паршивец, ясное дело, что вовсе не о Пьеретте.

— Как можно не любить свою госпожу? — отозвался Белокурый самым своим придворным тоном из всех возможных.

— Да как угодно! — хмыкнул дерзкий мальчишка. — Любит Хантли, как верный подданный, Хью Сомервилл вздыхает по обязанности, словно ему за это платят, но скудно, а вы… Вы — нет. Хотя Мари Пьерс Ситон убеждена в обратном и порой горячо нашептывает о том королеве.

— И я должен вам пару крон за эту приятную новость, господин де Ронсар?

— Если вы что и должны мне, граф, так только правдивый рассказ, отчего вы так ее не любите. Презренен тот мужчина, кто в плен идет к любви?

В приемной пока ни души, но вот-вот она заполнится лордами, желающими себя показать, желающими милости. Менее всего Босуэлл был настроен на откровенность прилюдно, да еще с ближним человеком француженки.

— Пьер, вы путаете нелюбовь с нежеланием оскорбить моего господина и ее самоё нескромным поведением.

Но парижский воробушек смотрел на него со всем скептицизмом, отпущенным Господом галльской породе:

— Когда это ваше поведение было нескромным, ваша милость — кроме тех случаев, когда оно, именно, не касалось королевы? В парадных покоях Стерлинга вы — само целомудрие.

— Нескромность не всегда равна действию, господин де Ронсар. Порой она не в меньшей степени проявляет себя уже и на словах.

— Вас и в этом не обвинишь. Кто, кроме вас, граф, так владеет даром слова, что может и лютую ненависть прикрыть цветами обаяния и красноречия?

И по тому, как тень пролетела по лицу собеседника, хотя и не исказив его — темная тень, Ронсар понял, что попал в точку.

— Что вы знаете о лютой ненависти, мальчик… и что вы можете понимать в чувствах взрослых мужчин?

— Не будь вы так мне симпатичны, граф, я бы вызвал вас на бой за эти слова!

Босуэлл вздернул бровь, усмехнулся.

Если не говорить о прочем, он был раза в два крупней тринадцатилетнего господина де Ронсара.

— В шахматы, мой юный друг, — предложил примирительно. — И вы определенно побьете меня в этом высоком искусстве. Ронсар, я предположил в вас не отсутствие сердца или ума по юным летам, а только недостаток опыта, и это дело наживное. Придет время, и вы ответите на вопрос, который задаете мне сегодня, куда лучше меня сегодняшнего. А потому позволю себе умолчать.