Книга Белокурый. Король холмов, страница 239 – Илона Якимова

— Кто бы об этом говорил, Роб, — возразил Патрик сводному брату. — Что-то я слыхал про осаду Лохвуда, ты там был в первых рядах?

Вражда Джонстонов и Максвеллов при отсутствии сильной власти в семье последних разгоралась с новой силой. Роберту кинулась краска в лицо, но король пресек дальнейший диалог взмахом руки:

— Я знаю вас достаточно, приграничные черти, чтоб быть уверенным — по каждому плачет плаха. Коней, Босуэлл, выезжаем!

Одна из тех охот на две тысячи человек, принять которую со всем размахом мог только Дивный граф, друг, кузен и наперсник Его величества. Поля возле Хейлса были вытоптаны, леса оскудели на дичь, по ним текли вереницы придворных в парадных нарядах — парча, золотое шитье, пышные перья, спадающие с боннетов, резкие голоса перекрикивающихся мужчин, ловчие птицы, вцепившиеся коготками в перчатки соколятников, свора рвущихся вперед до кавалькады рейдерских ищеек — лютей и чутьистей тварей еще поискать… а к возвращению в замок столы ломились от снеди, столы были выставлены в большом зале Хейлса в три ряда, столы вываливались в двери на открытый воздух, во двор, столы царили надо всем пространством, могучие, крепко сбитые, переполненные, кричащие о благе и щедрости, о богатстве и хлебосольстве. Таз для омовения рук и льняную салфетку королю поднес, преклонив колено, юный Джеймс Хепберн, мастер Босуэлл, красный от натуги и от волнения, и королева, умилившись, потрепала малыша по щеке.

После охоты на оленей другим утром рано поднялись на соколиную, затем, возвратясь в замок, Их величества изволили откушать и почивать днем. Вечером было представление лицедеев, музыка и танцы — первую павану открыли хозяева дома, граф с супругой, и, даже в тягости, леди Хепберн была в движениях своих изумительно грациозна.

Патрик валялся навзничь на постели в старой спальне Восточной башни — некогда логове леди-бабушки — рассеянно глядя в купол балдахина над кроватью, отдыхая от образа безупречного придворного, который всегда ощущался им как упряжь мула — на жеребце, а леди Хепберн, расхаживая в покоях взад и вперед, давала последние распоряжения экономке и ключарю. Наконец слуги были отпущены, леди Хепберн опустилась рядом с мужем, со вздохом облегчения скинув тесные туфли, привалясь к нему округлившимся чревом:

— Не знаю, хватит ли припасов в замке, если Его величество вздумает провести здесь хотя бы еще один день, — сказала она не без иронии. — А нет, так что ж… придется разорить на еду твоих хаддингтонских кузенов.

Рука Патрика мягко скользила по округлостям ее расцветшего, плодоносного тела, потом муж привлек ее к себе с самым недвусмысленным намерением:

— Агнесс, всех королей к черту, иди ко мне…

— Патрик, это грех, это же запретно для церкви…

— Так мы и не в церкви.

Дитя шевелится, двадцать дней поста за соитие, как сказал бы целомудренный епископ Брихин, усмехнулся он про себя, заключая жену в объятия.

— А если ты повредишь младенцу?

— Еще скажи, что не хочешь меня!

— Больше жизни, — улыбнулась жена, — и особенно теперь.

— Бесстыдница, — поддразнил ее муж, тоже улыбаясь, — но мне это нравится. Я буду осторожен, не бойся. Скажи, если станет больно.

— Погоди, я позову Дженни…

— К черту Дженни, Агнесс, уж не думаешь ли ты, что я не раздену тебя сам?