Книга Белокурый. Король холмов, страница 278 – Илона Якимова

— А ведь вы любили, мой друг, — тихо сказал хозяин. — Не представляю только, как и зачем вам удалось это скрыть от своей упрямой северной башки…

Тосканец недавно пережил одну из самых болезненных своих любовных историй, а потому знал, о чем говорит.

— Вы же знаете, я ваш слуга, Patrizio. Я — поклонник красоты в любом виде, в каком она нисходит от Господа на грешную землю. Когда вы вновь запутаетесь в любви, а это случится… и на этот раз, судя по вашим вкусам, то будет женщина, ибо мужчин вы теперь трусите…

Патрик обернулся к нему, метнул в писателя огненный взгляд.

— Полноте! — засмеялся тот. — Трусите, конечно, мой грозный шотландец! Он умер за вас, а на то, чтобы вытянуть на свет Божий эту целомудренную историю про поцелуй, ушло двенадцать месяцев, хотя вы знаете, я не из ханжей… так вот, когда вы вновь запутаетесь своей головой в порывах вашего сердца или вашего члена, вспомните обо мне. Вспомните, что я верил в вашу способность любить,mio caro Patrizio. И не грустите о нем больше: ваш друг заплатил жизнью за свою любовь, это высокий жребий, он теперь в раю.

— В раю? — изумился Белокурый. — Это он-то? Двадцать два личных убийства и кровавая резня Маршаллов и Моффатов? Да там еще сотня набежит общим счетом. Насколько мне известно, Роб ни в чем не покаялся. И вообще-то меня учили, что за содомский грех Господь сжигал города со всеми их виноватыми и невинными, разве нет?

— Бывало, — кивнул Аретино, — но любовь, настоящая любовь идет от Бога, она выше любого греха. Так что за его вечное блаженство не беспокойтесь.

— Удивительно просторное место рай, Пьетро, у вас, итальянцев…

— О да! — хихикнул тосканец. — Раз уж в нем помещаются даже Папы!

И античный сатир легонько похлопал Хепберна по плечу:

— Поедемте-ка со мной к Тициану,carissimo mio, доставьте ему радость вашим светлым лицом. А то он вечно твердит, что я ворую у него натурщиков, но никогда не привожу с собой никого, в достаточной мере прекрасного для его полотен…

Божественный Тициан переехал в Каннареджо после того, как овдовел — и здесь, в доме у воды, под виноградной лозой, оплетающей стены из красного кирпича, в убежище старого сада он принимал посетителей и друзей, своих и Аретино. Здесь же он работал, здесь жил с ним любимый сын Орацио, здесь постигали азы искусства его ученики. Гости прибыли часа за два до заката, угасающий золотой свет зажег собою волосы Босуэлла, дал теплый оттенок лицу.

— Себастьян! — встретил их художник с порога.

— Что? — переспросил Аретино.

— Ты привел мне «Себастьяна» Пантормо, — отвечал тот, окидывая Патрика взглядом, каким рассматривают породистого жеребца или охотничью собаку, дабы определить стати. — Ты ведь долго жил во Флоренции, Пьетро, неужели не опознал эту его работу вживую? А вы, синьор, бывали в Цветущей? Вам доводилось встречаться с Пантормо?

— Не имел случая, — улыбаясь, отвечал Хепберн.

Вот эти художнические споры — кто кого изобразил и у кого что украл — были для него предметом вечного веселья.

— Да Бог с тобой, дорогой, когда Якопо писал Святого Себастьяна, нашего молодого друга не было и в утробе матери!

— Вы так юны? — переспросил с недоверием Тициан. — Или матерь-природа позволяет вам притворяться?

— Хотите спросить, вышел ли я из возраста его ганимедов? — отвечал Патрик с ухмылкой. — О да, я действительно старше, чем кажется. Пьетро периодически пытается убедить меня в обратном, но пока что мне удается за себя постоять…