Онлайн книга «Белокурый. Король холмов»
|
Оба итальянца, довольные, хохотали до слез. — О! Ну, главное, чтобы — за себя! — всхрюкнув, уточнил Тициан. — Вы не только красавец, но и умница, и в самом деле не годитесь на Себастьяна. Будь у парня хотя бы десятая часть вашего чувства юмора, он никогда не позволил бы утыкать себя этими чертовыми стрелами… У Тициана подавали «еду каменщиков», как острил Аретино, и всегда это было изумительно вкусно, хотя и непритязательно. На масляные лампы в саду слеталась мошкара, столы были застелены беленым льняным полотном — забота дочери хозяина, уставлены блюдами — оливки, сыр, зелень, пирог с мелкой птицей, огромная миска с пепозо, зеленое стекло граненых муранских бокалов, так похожих на тот, из которого Босуэлл не допил свою смерть. Хозяин дома переоделся в чистое, сбросив запятнанную красками робу, преломил хлеб и перекрестился. Пьетро, чье покрасневшее лицо уже свидетельствовало о добром глотке крепкого кипрского вина, пустился в восхваления: — Родиться и умереть можно только в Венеции! Это святой город и рай земной… Что до меня, то я хотел бы, чтобы после моей смерти Господь превратил меня в гондолу или в навес к ней, а если это слишком, то хоть в весло, в уключину или даже ковш, которым вычерпывается вода из гондолы. Эту песню он начинал всегда, стоило лишь ему немного выпить. — Или в фонарь на Риальто, лобзающий своим светом обнаженную грудь куртизанки, — усмехнулся в бороду Тициан, — я ни за что не поверю, Пьетро, что ты предпочел бы участь уключины. — Ясное дело, что лучше лобзать, чем скрипеть, — согласился тот. — И лучше жить, нежели умирать. Так выпьем же за то, мой друг, — обратился он к Белокурому, — что всем иным вероятностям вы предпочли воскреснуть в Венеции… Сад освещался огнями стоящих на воде гондол, факельное пламя плескалось в воде, в столовой посуде, в лоснящихся лицах сотрапезников. Молоденькая девочка, скромница, подобранная Пьетро в лодку вблизи Пескарии, подойдя в полутьме сзади, обвила рукой шею Белокурого, скользнула быстрой ладошкой в разрез рубахи, ласково, дразня, пробежалась пальчиками по контуру шрама… глаза, темные, как ягоды терна, тяжелые черные косы и маленькая нежная грудь. Свежий рот ее впился в губы Белокурому в повадке опытней не придумать, и он, обернувшись, ответил на поцелуй под одобрительные возгласы Пьетро, под цепким взором хозяина дома, который смотрел, как работал — всегда наблюдая… четвертым в ту ночь с ними был коренной венецианец, сейчас постоянно живущий в Бергамо, чудак Лоренцо Лотто. Лотто задумчиво катал в ладонях хлебные шарики, обмакивая их в густую подливку пепозо, и любовная сцена, проходящая у него на глазах, заставляла его сосредоточенно хмурить брови. Кипрское, долгое воздержание, вернувшаяся жажда жизни и женщины — это кружило голову. Мужчины за столом были изрядно хмельны, собака в кустах терзала корку от пирога, после захода солнца сад погрузился во мрак, но на окне мастерской была выставлена лампа, и пятно ее колеблющегося на ветру света призывало под кров. Взяв девушку за руку, Патрик ушел за ней в темный дом, но целовать начал, не ища ложа, едва войдя, даже не затворив дверь… здесь пахло льняным маслом, краской, какими-то едучими растворами.«Ох, синьор такой большой!» — молвила она простодушно, но приняла его так, словно всю жизнь имела дело с куда бо́льшим. Сундук под ними скрипел и, вероятно, ей в спину впивалась резьба, и потому он взял ее на руки, усадил к себе на колени, раз за разом проникая туда, откуда вышел каждый мужчина и куда всю оставшуюся жизнь стремится вернуться снова… она плакала, звала Мадонну, благодарила его и желала понести младенца — когда он закончил — и, вероятно, она говорила так каждому, но он не хотел думать об этом, а только лишь — исцелиться. Женщина всегда берет высшее наслаждение на грани боли, и он благодарен был ей за эти слезы, за эти вскрики, за тонкие руки, охватившие его плечи, словно спасительную опору. Она была сладка, юна и изящно сложена, но, конечно же, не являлась Фаустиной… |