Онлайн книга «Белокурый. Король холмов»
|
Он покачал головой, усмехнулся — он, и правда, не ждал подобного поворота. Первый раз на его памяти крепость поднесла ключи на блюде тогда, когда сам он давно уже снял осаду. С монной Фриули, впрочем, обычная логика вещей не входила в счет. — Но почему теперь, Фаустина? — спросил заинтригованный граф. — Мужчина должен отправляться в бой, насытившись любовью красивой женщины. И хотя вы не считаете меня таковой, господин граф… — Маленькая дрянь! — расхохотался Хепберн. — Так вот поэтому вы больше года водили меня на коротком поводке⁈ — И поэтому тоже. Кроме того, вы так крепко держитесь за свой кошелек, что я отчаялась добиться от вас толку… придется дать вам кредит. Вернувшись в Венецию, — заметила она строго, — заплатите мне вдвое! — Но в спорране у меня в самом деле пусто, Фаустина. И есть ведь что-то еще… почему вы решили сдаться именно теперь? Она помолчала, вздохнула, потом призналась с неохотой, с короткой улыбкой: — Потому, наконец, что я и сама хочу насладиться вами, Босуэлл, и да будет последним, что вы сейчас запомните о Венеции… — Ваши раздвинутые ножки? — улыбнулся Белокурый. — Нет, — рассмеялась куртизанка, — ножки у меня как ножки, а вот то, что между… жду вас после вечерней мессы, милый друг, мне нужно подготовиться к приему. — Вы столько раз готовились к такому приему почти при мне… — Да, но не для вас. Для вас все будет иначе. Когда мужчину принимают, как любовника, при нем не наносят белил и не меняют сорочек! Босуэлл, больше для того, чтобы проверить искренность чертовки, опустил ладонь на точеное плечо, привлек даму к себе на грудь. И правда, она, нимало ни сопротивляясь, прильнула к нему. — А вы белитесь, Фаустина? — усмехнулся он. — Как можно, какой позор! А я-то думал… — Нет, конечно, — засмеялась та. — Все, что вы видите, Патрик Хепберн, на этом лице — суть ухищрения природы, а не искусства. Желаете проверить? Она приложила его руку к своей щеке, потерлась о нее, как кошечка, показала графу — ни следа белил или румян, а после вдруг развернула руку Босуэлла от себя тыльной стороной, коснулась его ладони острым, горячим язычком, взяла в рот средний палец, облизнула… все это время глядя Белокурому в глаза своим темным, гипнотическим взором, от которого жаркий удар крови пришел в виски Патрику Хепберну. Обвила обнаженной по локоть рукою его шею, притягивая к себе голову мужчины, безошибочно находя жадным ртом суровую складку губ. Долгий поцелуй, горячий и сладкий, полный смертельной неги, а после она выскользнула из объятий, эдемская змея, вечное искушение. — Ступайте! — велела куртизанка, разрушая магию. — Я жду вас вечером, милый друг… Для него одного — и только. В тот вечер Белокурому выпало познать волшбу этих слов и понять, отчего ради Фаустины золотая молодежь Венеции убивала в темных переулках, не брезговала ядом, по ее прихоти спускала состояния за карточным столом, сорила отцовыми дукатами на ее умопомрачительной роскоши развлечения. Они ужинали вдвоем, и напротив него за трапезой сидела изысканнейшая из женщин, тем более привлекательная, что год неутоленного желания каждый жест ее претворял в ожидание, в приглашение, в чародейство. Они обменивались остротами и маленькими, беглыми прикосновениями — передавая бокал друг другу — начиная узнавать партнера кончиками пальцев, перед тем, как полностью соединить тела. Рыжеволосая кошка утеряла всю свою дерзость, всю колкость коготков, и ластилась к руке господина, и это было пьянящее чувство всевластия. Только эта женщина только для него одного. Он — лучший из всех, ибо она наконец избрала его, покорилась, жаждет, ждет. А что еще нужно мужчине, кроме как быть лучшим, единственным? Время на золотых часах остановилось, Амурчик на каминной доске прижал палец к губам, другой рукою указывая на замершие стрелки, то была воплощенная вечность, в которой он хотел бы остаться, когда придется умереть. |