Онлайн книга «Белокурый. Король холмов»
|
Волны звука накатывали издалека, врезались в тело, цепляли когтями слух — все вокруг выло, кричало в одуряющем, повторяющемся ритме, хрипело, замирало в последнем стоне, отступая только для того, чтобы через мгновенье накинуться с большей силой. В холмах вблизи границы ноябрь скапливался, как молоко, сворачивался туманом. В холмах возле Хермитейджа граф Босуэлл встречал то, что осталось от его людей. Впервые они дрались без него, впервые без него умирали — и те, кого он знал в лицо, и те, на чьих руках он вырос мужчиной, лэрдом, приграничным бароном, и те, кого послал на верную смерть под знаменами кузена. В числе павших на Солуэй-Мосс в схватке с кавалерией Уильяма Масгроува сложил свою бедовую голову и Джон Хепберн Бинстон, не желавший сдаваться в плен живым. Джон Бинстон, когда-то прикрывший Белокурого в его первой настоящей драке, и с тех пор бывший ему не только родичем по крови, но неизменным капитаном и верным другом… По лицу графа прошла короткая судорога, пока он всматривался в цепочку людей на горизонте, возглавляемую волынщиком. — Черти, они идут с нашим пиброхом, — пробормотал Босуэлл, всматриваясь, — хотя впору бы играть «Цветы леса»… От рева чантеров, казалось, стонала сама земля. В замке их встретил Болтон, и по лицу его Белокурый понял, что дядя вне себя от горя. Болтон любил Джона Бинстона как сына, да и кто его не любил. — Если бы ты отпустил меня с ними… — Я бы хоронил сейчас тебя, а не Бинстона! — загремел в отвел Босуэлл. — Я велел не лезть вперед, а разведать, чья взяла, и уйти! Кто знал, что эти сукины дети станут затыкать нами пушечные жерла? Кто знал, что Джон, как одержимый, кинется на Масгроува почти в одиночку? Кто… — Ты! — заорал племяннику старый медведь, задыхаясь от гнева и боли, — ты должен был знать, черти б тебя взяли, потому что именно ты — наш лэрд! Потому что, кроме тебя, это и знать некому, и ты не затем Босуэлл, чтоб наши цвета носить, а затем, чтоб ни один из твоих зря в землю не лег! Ни из своих, ни из пришлых, понимаешь ты это, кобель придворный⁈ — и корявый обвиняющий палец Болтона уткнулся чуть не в лицо Белокурому. — Вот за кровь Бинстона, Патрик, гореть тебе в аду! — Дядя, — произнес Босуэлл угрожающе, — все, что ты сейчас мне хочешь сказать, я стерплю. За дело. Но лучше не открывай рта! И побожусь — больше ни один из Хепбернов не выйдет биться за Стюартов, покуда я жив! Через десять дней после похорон Джона Бинстона Патрик Хепберн, лэрд Болтонский, собрал свой немудрящий скарб и навсегда возвратился в Болтон. 115 Следующие дни Босуэлл хоронил мертвецов, объезжал их дома, дарил деньги, одежду, еду вдовам. С утра до ночи на стене Хермитейджа не смолкал плач волынок, чтобы окрест знали — граф скорбит о своих. Караульня засыпала и просыпалась под эти вопли. Овечий хвост, чьи легкие, казалось, должны были кровоточить от постоянной непосильной работы, чередовал несколько основных тем — «Хепберны идут», «Бег белой лошади», «Цвет чертополоха», плач «Пробито сердце твое, Адам», который тридцать лет назад игрался на похоронах отца нынешнего графа и теперь с особой силой и отчаяньем звучал снова. За руинами старой церкви кладбище Сулисов и Дугласов расцвело свежими могилами. К вечеру того дня, как был опущен в землю последний из павших, Джон Бинстон, граф был безобразно пьян. Он молчал, уставясь в огонь да в дно бокала, со слугами общался все кивком или жестом, и кинсмены, предугадывая приступ знаменитогонрава, благоразумно оставили его за столом в одиночестве. Когда же постепенно догорели свечи в кованом подсвечнике на столе, вокруг Патрика сгустилась и застыла ночь, глубокая, молчаливая, полная неслышимых голосов… |