Книга Белокурый. Король холмов, страница 294 – Илона Якимова

— Глупо, как глупо, — бормотал Патрик. Осколки юности осыпались в памяти, как битое зеркало. Двадцать восьмой год, мятеж малолеток, изгнание графа Ангуса, присяга в Стерлинге, семнадцатилетний лейтенант всего Юго-востока. С орлиных высот древней скалы видно было далеко, до самых границ мира, который Джеймсу следовало завоевать. Вот и завоевал — около шести футов каменного ящика в Холирудском аббатстве.

В приоткрытое окно со двора донесся резкий крик — весть разнеслась по замку.

Штандарт с гербом графа приспустили над Южной башней в знак скорби.

О чем поется в песне, мелодия которой, отрываясь с чантеров, теперь вновь летела со стен Хермитейджа в окрестные долы и леса, туда, где за краем неба начиналась зима, леденела смерть? То была старая песня, ее сложили, когда на Флоддене тридцать лет назад полегли и тогдашний король, и знать, молодые, полные сил, и старики, грозные опытом, все, кто мог держать меч, стоять за свободу Шотландии… то была песня, которой, словно актом молитвы, провожал Белокурый Джона Хепберна Бинстона в ночь погребения.

Если Он тебя спросит, что ты Ему ответишь?

Цветы леса, Господи, цветы леса.

Чем ты прикроешь волос своих проседь,

Своих поределых? — цветами леса.

Они росли там, в долине,

Они цвели, погибали,

Кто их семена согреет,

Кто засеет поля?

Поля засевали мясом

Мальчики после жатвы,

Всходили на поле вдовы,

Матери без детей.

И только безумная пела,

Склоняясь над лужами крови —

Мол, лепестки облетают,

Надобно ли жалеть?

Если ты Его спросишь, что Он тебе ответит? —

Цветы леса…

Вернее всех выразил обуревающие рейдеров чувства Йан МакГиллан. К вечеру, прислуживая Патрику за ужином, укладывая графу салфетку через плечо и поднося воду для омовения рук, он решился заговорить:

— Король умер, ваша милость…

Патрик лишь повел бровью, взглянул вопросительно, но ничего не пояснил, и МакГиллан продолжил:

— А что с нами будет теперь, лэрд? Что же дальше, война или сассенахи придут? Нам-то здесь — сам черт не брат, но прочие-то, лотианские, положим…

— Что будет? — граф пожал плечами, отворачивая вышитые манжеты сорочки, опуская в воду кончики пальцев. — Скорей всего, Арран станет регентом, хотя, возможно, они сделают регентшей и вдову — правила ведь какое-то время старая Маргарита. Возможно, они коронуют девчонку… Все повторяется, Йан. У нас опять младенец на троне.

Он вытер руки, влажно блеснул рубин в фамильном перстне.

— Да, но… женщина⁈ — возразил МакГиллан с оттенком отвращения.

— А куда деваться? Обидно, конечно. Джеймс был паршивым королем, упокой Господи его душу, нопоследние десять лет соблюдалась хоть видимость порядка… Но теперь начнется.

— А мы?

— Станем жить, как жили, Йан. Короли приходят и уходят, но разве для нас, в Лиддесдейле, это меняет что-нибудь?

— Вы вернетесь ко двору?

— Не сразу. Акта об измене никто не отменял. Сперва посмотрю, куда дело клонится.

— Не может же быть, — продолжил Йан, запинаясь, — чтобы опалы не сняли. Королева, помнится, жаловала вас, ваша милость…

— Это зависит от того, кого она жаловала в последние года два, да кто при ней сейчас. Хотя сейчас, полагаю, Марии де Гиз ни до Хепберна, ни до кого другого дела нет.

Но гулким эхом отдались в голове его эти простые слова: «Вы вернетесь ко двору? Королева вас жаловала…»