Книга Белокурый. Король холмов, страница 304 – Илона Якимова

И летели гонцы в Крайтон — Пэдди МакГиллан из Линлитгоу, Джон Прингл из Эдинбурга и юный Бернс из Стерлинга. Гонцы летели, теряя лошадей на зимних дорогах, падая от усталости, донося слухи, сплетни, крупицы истины, но улов покамест был мелок. Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, восседал во главе высокого стола в холле Крайтона, принимая ближних и сродников. Грузная туша Джона Клидсдейла — по левую руку от его милости, по правую — Рональд Хаулетт Хей. Кони и люди клубились в внутреннем дворе, предчувствуя скорый рейд, добрую поживу. Уильям Ролландстон, поседевший, но не сдавший в силе и опыте, выслушивал распоряжения главы семьи — для себя и брата, однако сам Болтон приехать отказался.

О том, что граф наконец принял какое-то решение, можно было догадаться хотя бы по тому, что внезапно всякие наезды гостей в Крайтон прекратились. И даже Пэдди МакГиллан, последние пару недель носившийся по окрестностям и в столицу, как одержимый, оставался в замке — видно, собрал для хозяина все необходимые вести. С Агнесс в ту пору Белокурый переживал вторую весну страсти — сделался с ней вдруг так нежен, так блестели глаза, так они обменивались полуфразами, полунамеками, прикосновениями, что слуги в их присутствии двигались тише и разговаривали чуть не шепотом, боясь спугнуть, ибо леди Хепберн в любви своей была невыразимо прекрасна. Однако безжалостно наблюдательный Хаулетт однажды поймал на устах хозяйки усмешку столь горькую, что неволей припомнил окончание их недавнего разговора: «предаст меня и детей…» Супруга Белокурого жадно брала ту нежность, что он дарил напоследок, и упивалась ею, и боготворила, но и она — уже знала. Сам Хаулетт нарезал круги в лесах вокруг замка, выбивая поголовье косуль, сорвался в Йестер, уехал в Совиную лощину, вернулся обратно… как будто телесным беспокойством пытался избыть внутреннее смятение души.

— Чего ты ждешь? — нападал он на Патрика почти ежедневно. — Оторви уже свою любознательную задницу от бумаг, камина и виски, поезжай в Линлитгоу, хотя бы в Эдинбург… Чего — ты — ждешь⁈

Босуэлл поднимал глаза от латинской книжки — если он не был занят с сыном, то часами просиживал в своем любимом укромном углу, выпивая, перелистывая страницы, закинув ноги на стол, засыпая в кресле, когда лень было переменять позу… Босуэлл только веселился в ответ:

— Ты, животное! — отвечал он Хею. — Ты ничего не понимаешь в настоящей любви… она должна запомнить его, тот час, когда я вернусь к ней, к истинной даме сердца — запомнить до конца дней своих, уразумел?

Он говорил о вдове Джеймса Стюарта так, словно обоюдная страсть между ними — дело решенное. Ночи еще доставались Агнесс, но днями он желал уже новой жертвы.

— Я не могу, — втолковывал Патрик Рональду, — бездарно истратить свой единственный случай — его я и жду…

— Чего⁈

— Обстоятельств, дружище. Когда в Шотландии станет совсем худо, хуже некуда, настолько, что для вскипания этого ада недостанет лишь меня одного…

Хей бранился, уходил прочь, возвращался снова, и они говорили часами, обсуждая и перекладывая сторонников: вот партия королевы, вот партия Тюдоров и Англии, а вот тут влезут французы, когда, наконец, Арран снимет запрет на письма с континента…

— А ты? — спрашивал Рон.

— Положим, Генрих считает, что я ему обязан, но я ему не обязан. Но не возбраняю никому в Лондоне считать меня сочувствующим несчастьям Большого Гарри.