Книга Клятва Хана, страница 102 – Наташа Айверс

Когда первый луч солнца разрезал небо, Баянчур не шевельнулся. Всё также, сидя с женой на руках, он вырывал у богов угрозами и мольбами каждый её новый вдох.

Склонясь ниже, он шептал как заклинание:

— Дыши. Ради меня.

И когда утро одержало верх над темнотой ночи, Ли Юн всё ещё дышала — хрипло, натужно, но дышала.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.

Стан тонул в сером предрассветном тумане. Снег под ногами чавкал и налипал на сапоги дозорных тяжёлыми комьями. Казалось, весна стояла за краем ставки, не смея ступить туда, где в шатре цеплялась за жизнь жена кагана.

Внутри шатра стояла глухая тишина. Лишь у очага еле слышно шипел котёл с отваром, да в углу Ашлик, уставшая, дремала сидя, поджав под себя ноги и закрыв глаза. Она пришла ещё до наступления рассвета, чтобы приготовить очередную порцию отвара, что связывает остатки яда и крепит сердце: корень полыни, немного золы берёзы, горсть сушёной смородины и капля мёда для силы. Они с Баянчуром по глотку вливали настой Ли Юн в рот, возвращая силу сердцу и тепло крови.

Баянчур не спал вторые сутки. Он сидел прямо на земле — на старом войлоке, подложив под себя сложенный плащ. Ли Юн лежала у него на коленях — укутанная в волчью шкуру и его меховую накидку поверх. Сегодня утром её дыхание впервые не рвалось хриплыми урывками. Оно было всё ещё очень слабым, но немного ровнее — короткие вдохи, тяжёлые выдохи.

Баянчур смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Каждое движение было для него победой: дышит, значит, жива.

На вторую ночь он отходил от ложа Ли Юн всего дважды. Первый раз — когда Таскиль тихо подозвал его к пологу и шепнул, что у западного кургана нашли свежие следы — лошади беглеца. Второй — на рассвете, когда Кюль-Барыс пришёл с докладом. Они тихо говорили у порога:

— Сын купца, каган, — сказал Кюль-Барыс, — допросил его родню. Говорят: юноша прибыл недавно из Согда. Тело нашли за курганом — горло перерезано. При нём ничего не нашли.

— Что-то ещё? — голос Баянчура был глух.

— Родня клянётся: парень был тихий, добрый. На свадьбу сына старшего брата отца приехал, дары привёз: сушёные сливы, шерсть, орехи. Говорят: слова дурного от него не слышали, мухи не обидит. Но на рассвете, когда кагана хоронили, пастух у юрт скот выводил. Говорит, видел, как парень у коновязи с Басар шептался. Та мне сказала: мол, приставал он к ней, когда по нужде шла к загону. Отогнала словом — и всё. Клянётся предками, что больше не видела.

Баянчур слушал молча. В памяти всплыли слова отца — про гадюк в шатрах знати и про то, как жёны старых вождей травили молодых соперниц, как знать плела заговоры. Он слышал это много раз. Но теперь змея вползла в его дом, и пострадала его жена. Этого он не простит. Сожжёт гадюк вместе с гнездом — и пепел развеет по ветру.

Кюль-Барыс выдохнул и сказал уже тише:

— Больше никто ничего не слышал и не видел. Все молчат. Может, боятся её рода.

— Следи за ней, — Баянчур ответил низко. — За ней и за её отцом. Днём и ночью.

Кюль-Барыс помолчал, потом медленно выдавил:

— Я вот что думаю: парень приехал из Согда. А там…

Он осёкся.

— Гизем? — Баянчур уже думал об этом.

— Советник Кюль-Тегин с дочерью. — Кюль-Барыс говорил глухо, но каждое слово било, как лезвие. — Если позволишь, завтра пошлю людей проследить.