Книга Клятва Хана, страница 99 – Наташа Айверс

Баянчур бросил коротко:

— Давай. Живо.

Пока Ашлик с дочерью готовили отвар, Шаман Иркеш-Тамга поднёс к лицу Ли Юн тутун, курильный сосуд, с тёплым дымом — в отдушку капал смолой арчи и крошил сухую полынь. Морщинистые пальцы бережно раздвинули ей губы, проверили горло, коснулись налёта на языке. Затем он опустил ладонь на грудь Ли Юн — чувствуя тяжёлый, рваный стук её сердца.

— Готово, каган. — Ашлик протянула мутноватый отвар Баянчуру и поставила у головы Ли Юн старую пузатую миску с насечками по краю. Обычно в ней держат корм для собак или лошадей, а теперь и для рвоты сгодится.

Баянчур придерживал Ли Юн под спину, когда её начало выворачивать. Ашлик тихо шептала что-то себе под нос, протирая лоб хатун мокрой льняной тряпицей. Баянчур снова и снова вливал отвар через посиневшие губы, а Ли Юн нещадно рвало, пока Ашлик не сказала прекратить после того как в миске показалась кровь — тогда он остановился и глухо выдохнул, уложив жену на подстилку. Шаман склонился, всматриваясь в жидкость, что выходила из Ли Юн.

Он замер. Пальцы сжались на рукояти маленького ножа, которым он отрезал травы. Губы шевельнулись.

— Полынный яд. Горькая камедь. Желтая слюда… — Иркеш-Тамга пробормотал в тяжёлом молчании. Его голос скрипел, как песок по сухой коже. — Кто-то смешал три корня. Один разогревает нутро, другой жжёт горло, третий забирает дыхание, глушит сердце.

Он перевёл взгляд на Баянчура:

— Не всякий шаман соберёт такое. Это яд кочевников. Старый, как степь. Кто дал — хотел, чтобы смерть была мучительной.

В шатре воцарилась ледяная тишина — никто не решался поднять глаза на кагана. Лишь Ашлик не отводила взгляда: она всматривалась в лицо Баянчура, будто искала в его чертах надежду для Ли Юн.

Шаман распрямил спину. Его выцветшие от времени и выжженные солнцем глаза встретились с глазами кагана. Там не было страха — хоть все знали: вестников дурных новостей не любят в ставке. Шаман пережил войну с Гёк-Тюркским каганатом Ашина-ханов, благословлял Баянчура на схватку с карлуками и выжег себе шрам на груди в честь умершего великого кагана — ему нечего было терять.

— Баянчур Бильге-Кул Каган, — сказал Иркеш-Тамга. — Твою жену отравили. До рассвета она может и не дожить.

Слова шамана ударили в грудь тяжёлым камнем — так, что дыхание спёрло. Баянчур сидел, держа Ли Юн за запястье — крохотное, тонкое, с едва заметным следом от браслета, который она любит носить. Он бессознательно перебирал её пальцы.

Каган мотнул головой.

— Что… что мы можем сделать? — его голос, глухой и низкий, сорвался и прозвучал чужим даже для него самого.

— Гнать жар камнями и отварами, — отозвался Иркеш-Тамга. — Пусть пот льётся ручьём — так яд выйдет из крови. Ещё корень женьшеня — для сердца. Может, вытянет.

Шаман медленно втянул воздух:

— Но решать не нам с тобой, каган. Всё решит Небо. Её жизнь теперь в руках Тенгри.

Молчание воцарилось в шатре. Никто не глядел на кагана — никто не хотел видеть, как застывают его плечи, как вздуваются жилы на шее и ходят желваки под скулами. Ашлик за спиной шамана тихо выдохнула, вытирая край чаши. Её глаза метнулись к Таскилю — тот стоял у входа, впившись взглядом в меховую дорожку под ногами, смаргивая влагу из глаз.

Баянчур снял повязку с головы жены, провёл пальцами по влажным волосам Ли Юн. Одна прядь выбилась из-под серебряной заколки — лёгкая, как паутинка, прилипла к её виску. Он медленно выдохнул — будто что-то царапало рёбра изнутри.