Книга Клятва Хана, страница 104 – Наташа Айверс

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.

На шестах, воткнутых у шатров в центре ставки, медленно развевались чёрные знамёна траура по Элетмишу Бильге-Кагану. Но рядом с ними теперь был новый знак — серо-бурый флаг с волчьей головой, знак Баянчура.

Шатёр выстыл к утру, но под шкурами, в руках кагана, тело Ли Юн наливалось теплом. На висках выступила испарина — признак того, что яд начинает покидать тело вместе с потом.

Баянчур коснулся губ Ли Юн и еле слышно прошептал:

— Выздоравливай, жена моя. Слышишь?

Ли Юн вздохнула глубже. Веки дрогнули.

— … ты… — Она с трудом повернула голову. Голос был хриплым. — Ты… заболел?

Он усмехнулся — одними уголками губ.

— Ты заболела, — выдохнул он. — Но теперь всё будет хорошо. Спи. А я пока побуду с тобой.

Её губы дрогнули, будто хотели улыбнуться. Но сил не хватило. Она снова чуть закашлялась — тихо, но он тут же поднёс к её губам чашу с водой, поддерживая голову. Она с видимым облегчением выпила всё до дна — и откинулась на его руку, словно устала от этого, казалось бы, простого движения: неокрепшей Ли Юн даже оно далось с трудом.

— Глупый… — шепнула она еле слышно. — Ты… ты каган. Степь ждёт тебя. Совет…

— Совет подождёт. — Его голос стал твёрже. Он медленно и осторожно провёл пальцами по её щеке. — Никто и ничто не встанет между мной и тобой.

Она опустила ресницы. Губы тронула слабая улыбка.

— Старейшины скажут… неправильно… Каган сидит у ложа жены…

— Пусть шепчутся, — ответил он, поднимая её ладонь к губам и целуя каждый пальчик. — Степь знает мою силу.

Он видел, как подрагивают её ресницы. Видел, как блестят уголки глаз.

— Баянчур… — Она едва слышно позвала его по имени. — Я… не помню. Мне приснилось или было… твой отец…

Он склонился к ней ближе. Лбом коснулся её лба. Их дыхание смешалось.

— Он ушёл к предкам, — сказал он тихо.

Слёзы покатились по её щекам, и он выцеловывал их, шепча что-то утешающее.

Спустя полчаса, уже засыпая, она спросила:

— А чем я болела?

Баянчур, как всегда прямой и честный, не стал утаивать горькую правду, предпочитая её сладкой лжи.

— Был пир. Тебе стало плохо. Отравили. Ищем тех, кто это сделал. Но сейчас главное, что ты жива.

Она вытащила руку из-под шкуры и коснулась его щеки — слабое, едва ощутимое прикосновение. Но ему показалось: она коснулась самого сердца.

Он обнял её осторожно, бережно, крепко прижимая к себе, будто боялся раздавить:

— Спи. Слышишь? Спи. Я рядом.

Она уловила этот шёпот, уже проваливаясь в тёплую дремоту — без боли, впервые за долгие дни.

А Баянчур так и остался рядом — чувствуя её хрупкое дыхание у себя на груди, пока за пологом не зашуршала Ашлик, что пришла подменить его возле Ли Юн. И только тогда он поднялся — нехотя оставив жену, что возвращалась к жизни, на попечении той, кому доверял.

Днём Ли Юн была ещё слишком слаба, чтобы ступить за полог шатра. И эта слабость тяготила её куда сильнее, чем боль в горле, в груди или тяжесть под рёбрами. Лежать без дела она не любила с детства. И лишь то, что рядом оставалась Ашлик, с которой они так многое пережили бок о бок, примиряло Ли Юн с этим вынужденным бездельем.

На следующее утро Баянчур ушёл из шатра на рассвете — нужно было обойти дозоры и поговорить с Кюль-Барысом о том, куда весной перегнать кочевье — дальше к западным пастбищам, ближе к реке и новым выпасам. Возвращаясь к жене, перед входом в шатёр Баянчур остановился: Таскиля не было видно — и только тогда Баянчур понял, что и внутри слишком тихо.