Онлайн книга «Клятва Хана»
|
Когда старейшины опустились обратно на ковры и подушки, в шатре стало так тихо, что слышно было, как трещит уголь в очаге. Баянчур провёл взглядом по лицам — морщинам, седым вискам, тяжёлым кольцам на пальцах. И заговорил: — Отныне в Совете будут сидеть не только седобородые старейшины по крови, но и те, кто кормит людей: кто водит караваны, держит стада, куёт оружие и встаёт рядом со мной в бою. Отныне никто не откупится золотом, если тронет женщину или дитя. Они — под защитой Кагана. Кто посмеет поднять на них руку — сам без головы останется, а род его ответит кровью. С этого дня табуны, пастбища и юрты также под защитой Кагана. Никто не посмеет отнять чужое или ограбить, пока хозяин мне служит словом или мечом. Кто плетёт заговор в ставке — всё равно что врага в стан ведёт. Завелась змея — сгорит весь шатёр. Род, что укроет змею, будет казнён, а дети рода уйдут за границу степи без права вернуться. Закон будет один — для всех. И слово закона — моё. Он замолчал. Некоторое время никто не смел даже шевельнуться — кто-то отвёл взгляд, кто-то хотел возразить, да не посмел. В тишине слышно было, как потрескивает уголь и ветер чуть шевелит полог у входа. Тогда отец Басар откашлялся и выдохнул с улыбкой, в которой не было ни теплоты, ни страха: — Законы твои, конечно, новые, Каган. Мы их рассмотрим… в своё время. Но раз уж, Каган, ты говоришь о новых порядках… — он хитро прищурился и продолжил. — Есть ли смысл новые порядки затевать, коли старое не даёт плодов? Баянчур медленно перевёл взгляд на него: — Что ты хочешь сказать, Токтак-бей? Старик развёл руками — ладони худые, ногти ровные, как у человека, что никогда не держал клинка. — Народ шепчет. Время идёт. Хатун твоя — красивая, все это видят. И связи имеет. Но год прошёл, Каган. А живота нет. Зачем новые законы, если степь осиротеет? Если корень силён, а дерево не даёт плода — что делать? Твой долг — дать каганату наследника. Шёпот прошёл по кругу. Толун, сидевший за спиной Баянчура, тихо выдохнул сквозь зубы — будто хотел плюнуть в очаг, но сдержался. Баянчур стоял неподвижно. Голос его был ровным: — Ты хочешь сказать, что моя жена — пустоцвет? Кто-то из стариков замотал головой, кто-то, наоборот, уставился на колени. Кюль-Тегин, отец Гизем, покачал головой, глядя в пол, словно не верил, что его старый друг решился на такие речи. Но Токтак-бей глаз не опустил: — Я лишь повторяю то, что шепчет народ. Жена твоя первая — одна у матери была. Может, это знак, каган? — А если так? — спокойно сказал Баянчур. — Что ты предлагаешь? На секунду шатёр замер. Затем Токтак-бей хлопнул ладонью по бедру: — Что тут думать! Степь велика. Женщин много. Если одна ветвь суха — другая даст плод. — А если я жене клятву тём-эде перед духами предков дал? — спокойно спросил Баянчур. — Что она станет единственной женой и другой жены у меня не будет? Присутствующие ахнули. Сроду каганы не давали таких клятв своим женам — одна жена, да ещё с клятвой тём-эде! Такого не бывало. Но и советы прежде никто не выбирал — всегда сидели лишь те, чьи предки добыли себе честь ятаганом и родовыми союзами. Да уж. Глядя на Баянчура, старики вдруг поняли: грядут перемены, и прошлое не убережёт их, если духи степи выбрали новую тропу. Токтак-бей не отступил. Он подался вперёд, чуть склонившись, глядя прямо в лицо Баянчура: |