Книга Клятва Хана, страница 23 – Наташа Айверс

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Осеннее утро в степи началось с запаха дыма. Он вился над котлами, в которых томилось мясо, варился жирный бульон, отвары полыни и барбариса. Воздух был сух и прозрачен. В нём чувствовалась прохлада, предвещавшая скорую зиму. Конское ржание перекликалось с гулом барабанов: где-то вдали воины упражнялись в скачках, борьбе и стрельбе. У костров женщины месили тесто, сбивали масло в бурдюках, развешивали на верёвках шкуры для просушки.

Юрты стояли широким полукругом, с востока на запад, в сторону реки. В центре — шатры знати. Отдельно — шатёр Кагана, в окружении знамён и круглосуточной охраны. Рядом — украшенный тёмно-красными лентами — цветом его рода — шатёр Баянчура, в который он так и не пришёл ночевать этой ночью.

Ли Юн проснулась ещё до рассвета. В шатре было прохладно. Шкура под рукой — жёсткая, с прилипшими сухими листьями, занесёнными ночным ветром. Она села, подтянула ноги, накинула на плечи накидку и на мгновение задержала пальцы на меховой подстилке.

Ей нравилось это утро. Всё было не так, как в Чанъане — и в этом была своя тихая прелесть. Здесь не было придворных ритуалов. Было что-то особенно трогательное в том, чтобы самой застелить меховую подстилку ханского ложа, чувствовать, как холодная земля холодит ступни, а грубая шерсть — плечи. И странным образом это напоминало ей о детстве — о доме в гарнизоне, в котором они жили с Лянь Чжи. Там она вставала с первыми петухами, чтобы носить воду, кормить кур и вычищать клетки. Это утро пахло почти так же: дымом, сырой шерстью, кислым молоком. Простое, живое. Как будто она вернулась туда, где всё ещё можно быть собой, а не дочерью императора.

Выйдя из шатра, Ли Юн направилась к ручью вместе с женщинами. Кто шёл за водой, кто — с охапкой белья, кто — просто поговорить. Их шаги были быстрыми, руки заняты, а волосы — собранными в плотные косы, стянутые тесьмой. Некоторые бросали на неё косые взгляды: чужая, жена хана, чужеземка. Но говорили при ней свободно — уверенные, что она не понимает ни слова по-уйгурски.

Она умывалась в ледяной воде, чувствуя, как струи стекают по щекам, пробуждая тело. А сама — наблюдала. И… понимала каждое слово.

Просто не подавала виду.

Тихая и молчаливая. Она слушала: кто из женщин относится к ней с опаской, кто — с насмешкой, а кто — с доброй тревогой. Различала интонации, ловила обрывки фраз, замечала косые взгляды.

— Глядит так, словно считает, что лучше нас, — недовольным тоном пробурчала одна — пожилая, с потрескавшимися руками и обвисшими щеками.

— Чужая она, — откликнулась вторая, с завязанной на шее пёстрой тряпицей. — Император, конечно, выдал её за хана. Но любовь не купишь.

— Не пара она нашему хану, — вмешалась третья. Молодая, хмурая. — Вот вернётся Басар с отцом — и всё встанет на свои места…

Имя вспыхнуло, как искра.

Басар.

Ли Юн не поднимала глаз. Только плела косу чуть медленнее. Спокойно. Ровно. Но в уме выстраивался чёткий список: кто что сказал, кто с кем стоял, кто дружит с теми, кто предан её мужу, а кто — с теми, кто ждёт возвращения «настоящей невесты».

Она ещё не знала, кто такая Басар. Но уже чувствовала — имя это стоит запомнить.

Возвращаясь к шатру, Ли Юн замедлила шаг. Ставка проснулась окончательно.