Книга Клятва Хана, страница 42 – Наташа Айверс

Она озадаченно смотрела на него. Уход за женщиной не был обязанностью мужа в её мире. Но он не отводил взгляда, как будто это было для него естественным. Не долг. Желание.

Он мыл её осторожно, промывая следы крови, семени и пота, и лишь один раз позволил себе провести пальцами чуть дольше по внутренней стороне бедра — не чтобы возбудить, а чтобы запомнить. Насытиться видом. Ли Юн прикусила губу. Внутри всё сжалось — от того, как он трепетно касался, словно боялся навредить.

Когда он закончил, ушёл обмыться сам. После — вернулся и лёг рядом. Не коснулся. Только улёгся рядом, бережно укрыв её. И лежал долго, молча прислушиваясь к дыханию засыпающей жены.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Снаружи гудел утренний осенний ветер, натягивая кожаные стены шатра. Пламя в жаровне почти погасло — лишь угли потрескивали, отдавая слабое тепло.

Когда Ли Юн проснулась, она сразу поняла — его нет. Шатёр был пуст. Только её дыхание и шелест покрывала, в котором всё ещё хранилось чужое тепло. Тело помнило больше, чем разум хотел признать: тяжесть его рук, горячее дыхание на шее, резкость, с которой он входил, и странную нежность, появившуюся уже после, когда он отпустил контроль, излившись в неё.

Тишина.

Она выдохнула с облегчением — но не потому, что боялась. Нет. Просто сейчас — ей не хотелось играть. Ночью она сделала всё, как должна была: сняла тунику, приглашая; выгнулась, показывая шею и грудь — покорно и гордо одновременно. Молчала, сдерживая стоны, как учили — быть не ласковой, а недосягаемой. Недоступной. И потому вожделенной.

Наставница Ма Суань учила — быть сокровищем, за обладание которым мужчина должен быть готов пойти на всё. Но никто не предупреждал, что удовольствие будет таким… ярким. Что придётся глотать стоны, чтобы не выдать себя. А когда он кончал, рыча и вгрызаясь в её плечо, она почувствовала странное ликование. Хотелось прижать его, ласкать, гладить… Но поддаться этому искушению стало бы огромной, непростительной ошибкой с ее стороны. Потому что если позволить себе чувствовать — можно влюбиться. Как её мать. И забыть, кто ты. Стать просто женщиной — одной из многих. Ещё одной женой. Или наложницей, которой легко пренебречь. Лянь Чжи предупреждала: «Ты не должна любить — ты должна быть любимой». Это он должен потерять голову. А она — лишь позволить себя любить.

Она резко выдохнула, стряхивая с себя опасные мысли, как шелковую вуаль с плеч. Нет. Сейчас не время. Сейчас — время для тишины. Для покоя. Для чашки горячего настоя, что согреет изнутри и остудит голову. Надо собрать себя обратно — по кусочкам, разбросанным ночью между дыханием, пальцами, телом. Потому что чувства — это слабость. А слабость опасна.

Она медленно потянулась, изогнув спину, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Тело было странно живым — чуть ныло, между бёдер саднило, но нигде не болело. Она встала, сбросила покрывало и накинула лёгкую тунику из тонкой, но плотной шерсти, привезённой из Хотана — нефритово-зелёную, с вытканным на подоле узором драконьих хвостов. Завязала пояс, склонилась к ящику с гребнями и заколками, заплетая волосы — туго, по-степному, как носят жёны ханов.

Занавес у входа резко дрогнул. Баянчур шагнул внутрь — с растрёпанными волосами, в короткой боевой рубахе из грубой, серой ткани, перепоясанной кожаным ремнём. Это была одежда для утренней тренировки: износостойкая, свободная, пропотевшая. Но на ней уже темнело пятно крови.