Книга Клятва Хана, страница 77 – Наташа Айверс

— Я не знаю, откуда на ней было столько крови, — тихо добавил Таскиль. — Когда очнулся — её одежда уже была вся в крови. Лицо. Руки. Но лицо было спокойным. Она не дрожала, двигалась ровно. Вот я и подумал, что… не её кровь. — Он снова вздохнул. — Я бы хотел сказать, что я спас её. Но это она спасла меня. И кагана. А значит — за мной теперь её боручлык. Долг жизни. И ещё… — он замолчал, хмурясь. — надо стрелы подсчитать. Я приказал отдать ей все стрелы, что у нас были с собой. Перед тем как меня ранило, ни одной не осталось. Все ушли в цель.

Хан молча кивнул. Постоял, затем повернулся к выходу.

— Живи, багатур.

Уже отодвигая полог, он бросил через плечо:

— Когда встанешь — станешь у её шатра. Будешь отвечать за её охрану. С этого дня ты — её щит. Жизнь за жизнь.

Таскиль приподнялся, опираясь на локоть.

— Это честь для меня, хан. Как клялся — так и исполню. Слово даю.

Хан задержал на нём взгляд, потом отвернулся и, отодвинув полог, вышел в сгущающиеся сумерки.

Баянчур шёл через обугленную ставку — туда, откуда, по словам Таскиля, она стреляла. Краем глаза замечая следы боя, он шёл, как хищник по следу, и сердце билось глухо. За шатрами совета было пусто. Он обогнул котлы, обошёл бочки… и замер.

Тело.

Лежало на боку, почти скрытое перевёрнутой корзиной и шкурой. Кожа — смуглая, волосы заплетены в тугие тюркские косицы. На запястье — обрывок ленты с племенным знаком.

Хан медленно опустился на корточки. Осмотрел раны.

Не было ни одного чистого, точного удара. Всё — рваное, неровное. В бок и в горло— косо, под углом вверх как если бы держащий оружие был низкорослым. В грудь — не в сердце, а сбоку, вслепую, откуда торчал уйгурский ятаган.

Он знал, как убивают багатуры. Удар, максимум два. Один — в шею. Один — в сердце. Почти без крови — всё уходит внутрь.

А здесь… всё иначе.

Следы борьбы. Земля взрыта, как будто кто-то упал, сопротивлялся. Царапины на коже убитого от ногтей. Баячур был уверен — этот убит не Таскилем и не его воинами, а его женой.

Она сражалась. Не как воин. Как женщина, у которой не осталось выбора. До последнего. Он увидел на траве походный лук уйгуров. И — рядом — пустые колчаны. Он насчитал пять.

Баянчур встал.

Теперь он знал, чья кровь была на ней. Откуда пятна на её лице, волосах, груди. Она её пролила. И всё внутри него сжалось. Гнев — исчез. Осталась тишина. И благодарность. Он склонил голову. Благодарил Тенгри — за то, что не отвернулся. Умай — за то, что сберегла его жену. И предков — за то, что шепнули ему в то утро: не уходи.

Он выдохнул, развернулся, глядя в сторону шатра, где спала она, его хатун… его волчица.

В шатре Кагана собрались самые преданные: Толун, Кюль-Барыс — седой, с ястребиным взором; трое старших багатуров; воевода Хурил-Таш, ещё не сменивший окровавленную одежду, и юный сын Туглука, пришедший вместо раненого отца.

Баянчур сидел прямо, не опуская взгляда.

— Согдийцев из каравана, — сказал он, — всех — допросить. Выяснить: что знали, кого везли, чьё золото. Женщин и детей — в отдельный шатёр, разговорить. Без крови. Пока не разберёмся.

Хурил-Таш кивнул.

— Будет сделано, мой хан.

— Тумасы, — продолжил хан, — старые союзники. Гонец кагана сообщил, что не будет ни мехов, ни соли, ни обещанных жеребцов. Что старейшины отказались признавать власть Кагана. И будто у них — гость. Изгнанный тудун — племянник моего отца и предатель.