Книга Клятва Хана, страница 79 – Наташа Айверс

У шатра совета командиры один за другим докладывали Баянчуру, кто пал, кто отличился. Хан слушал, не перебивая. Называл тех, кто будет награждён: за выносливость в бою, за храбрость перед лицом смерти и за то, что не дрогнули, когда падали товарищи.

Отметил и тех, кто остался в строю, несмотря на раны. Даже двух мальчишек назвал — тех, кто, пока мужчины сражались, таскали воду и сбивали пламя с шатров.

Потом замолчал. И добавил тихо:

— Имена павших — записать. Чтобы каждый знал, чьей кровью сегодня спасён Каганат.

Хан также велел очистить территорию до рассвета, удвоить часовых, уведомить племена союзников, воинам — не пить хмельного, до тех пор, пока жизнь в ставке не вернется в привычное русло. Терять бдительность сейчас опасно.

Разведка ушла в ночь: один отряд — к роду тумасов. Второй — под видом вежливого посольства — во главе с Кюль-Барысом и Борамом направился в империю Тан, увозя письмо от жены хана с благодарностью за свадебные дары. Ли Юн написала его ещё тогда, когда в ставке гостил посол из Поднебесной, привёзший шёлк, нефрит и золото. Письмо это хан так и не передал. Почему — сам до конца не понимал. То ли не доверял тогда своей жене. То ли ревновал к Ли Шэню. С тех пор письмо хранилось при нём. А теперь — его час настал.

Когда день окончательно угас, воины зажгли огни. Сели в круг — молча скорбя. Кто-то пел вполголоса старые песни. Кто-то рассказывал, как погиб их товарищ — не жалуясь, не плача.

И все говорили о ней.

— Говорят, стреляла метко. Одна. Спасла Кагана. — Это звучало просто, почти буднично. Но в голосах был оттенок уважения.

— … пока стрел, говорят, не осталось, — хрипло проговорил багатур. — Все, до последней, в теле врагов.

— Сколько их было? — спросил кто-то.

— Сто двадцать пять.

Молчание.

— Младший сын кузнеца с братьями собирали после боя. Лазили тут повсюду, считали перья — синие, значит личная охрана хана. Говорят, нашли пять пустых колчанов. Ни одной стрелы не осталось.

У огня притихли. Треск дров казался неестественно громким.

— Не женщина, а бортекюз бэре. Волчица с острым глазом, — наконец сказал кто-то.

И никто не возразил.

Сам Баянчур заходил в шатёр дважды за вечер — убедиться, что с женой всё в порядке.

У входа было темно, только ткань полога слегка колыхалась на ветру. У порога — дары: мази с полынью, сушёное мясо, кувшины с укрепляющим настоем, снадобья. Кто-то положил оберег, кто-то — горшочек с мёдом, кто-то — простое украшение. Никто не спрашивал вслух. Но по тому, как росла кучка подношений, было заметно: волнуются. За свою хатун.

А она… Пока её имя обрастало легендами у ночных костров, а воины вспоминали каждый её выстрел, каждый шаг — она спала. Крепко. Без снов. Не слыша ни песен, ни шагов часовых.

Пока ещё не зная, что этой ночью её имя стало частью предания.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Под утро Баянчур вернулся в шатёр. Ткань полога была холодной и сырой на ощупь — внутри шатра царил полумрак: угли почти догорели, жар исчез, остался только тонкий дым, вьющийся ленивой змейкой кверху, под своды шатра. Хан подбросил в очаг обломки сухой древесины и пучок сухой арчи — хвоя зашипела в углях, вспыхнула бледным пламенем и наполнила шатёр терпким, очищающим запахом.

Ли Юн спала на боку, одна рука под щекой, другая зажата между грудью и покрывалом. Баянчур замер. Несколько секунд стоял, слушая, как дышит жена. Ровно. Глубоко. Затем он, не раздеваясь, молча улёгся рядом — обняв её, стараясь не разбудить. Слушал, как бьётся её сердце, но сам — не мог уснуть. В голове гудели остатки вчерашнего — запах крови, стук копыт, крики умирающих соплеменников, что сливались с ревом огня. И сквозь всё это — её имя, что звучало этой ночью у костров в шёпоте багатуров и в собственной груди.