Книга Клятва Хана, страница 82 – Наташа Айверс

Ко входу в шатёр хана теперь приносили новые подношения. Кто-то принёс пучок саган-дайля — белого чая, священного у степняков. Кто-то — старую монету в синем узелке, завязанном узлом долголетия. Кто-то — фигурку коня, вырезанную из корня древнего дерева.

Их клали не ради украшения. Не для того, чтобы выказать уважение хатун, и не для красоты. Это были дары духу. Той, что вошла в шатёр — и вернула дыхание кагану. Чтобы задобрить её. Чтобы не ушла. Потому что теперь её боялись — и молились на неё.

А ближе к южной границе каганата в тёплом, богато устланном шатре Токтак-бея — одного из старших советников кагана — сидели другие. Те, что не участвовали в бою. Те, кто в самый опасный день укрылся с семьями за спинами личной стражи.

— Она — чужая, — негромко сказал кто-то, не поднимая глаз.

— И если правду шепчут, то, может, и шпионка Поднебесной, — заметил другой. — Слишком уж легко вошла в ставку.

— И слишком быстро её полюбили, — пробурчал третий, глядя куда-то в сторону. — Такие женщины опаснее воинов. Они — хитрые.

Они — те другие — затаились. Как степные змеи перед сменой ветра. Ждали, пока каган снова заговорит. Или — умрёт.

Но он не умирал.

На третий день он открыл глаза и впервые попросил воды.

Утром третьего дня туман медленно стелился по земле, пряча копыта привязанных коней, глуша звуки и стирая границы между телом и небом. Ли Юн сидела у входа в шатёр кагана. Сутуло, устало. В руках — полоска сушёной коры, которую она медленно резала ножом на тонкие ленточки. Пальцы двигались по памяти. Взгляд — блуждал, не фокусируясь ни на чём.

Все эти дни, пока она возилась с каганом — промывала, меняла повязки, измеряла дыхание, поила настоями, следила за жаром — муж был рядом. Он кормил её, когда она забывала о еде. Когда засыпала, сидя возле ложа своего пациента, — он поднимал её на руки, уносил в их шатёр и оставался рядом, сторожа её сон. Она не знала, ел ли он сам. Спал ли.

Но знала одно: он был рядом. Как земля под ногами. Как дыхание в ночи.

Вот и сегодня он подошёл — как всегда, молча.

— Идём, — сказал Баянчур.

Она поднялась, поправила повязку на волосах и накинула на плечи зимнюю накидку. Они шли молча. Он — чуть впереди, она — следом. Лошади уже были осёдланы. Ли Юн на миг обрадовалась — подумала, это просто прогулка, чтобы хоть немного сменить обстановку.

Но они уехали довольно далеко. За ставку. За дозор. За стоянки. Туда, где пахло горькой пижмой, холодной землёй и первым инеем. Где не было чужих глаз. Только ветер и сухая, растрескавшаяся степь.

Он оставил охрану позади. Развёл костёр — сам. Молча. Собрал сухие ветки, выложил трут на землю, чиркнул кресалом, выбивая искру, поддул — и дождался, пока не вспыхнул огонь. Тогда он выпрямился. И посмотрел на неё — прямо, в упор.

— Ты спасла его, — сказал наконец. — Моего отца. Мою кровь. И теперь я в долгу перед тобой.

Он опустился на одно колено и положил ладонь на землю, как требовал древний обычай тём-эде — клятвы долга, произносимой перед духами предков.

— Клянусь: исполню любое твоё желание. Любое. Слово хана.

Ли Юн сделала шаг. И сказала:

— Я хочу быть твоей единственной женой.

Тишина. Слышно было только потрескивание костра. Он не ожидал, что она ответит. Не здесь. Не сейчас. И тем более — не так.