Книга Клятва Хана, страница 95 – Наташа Айверс

— Почему ты молчал?

— А что толку? — выдохнул он. — Видел я, как Караш-Бакши сгорел от этой хвори. Глаза ввалились, голос стал, как треснувший бубен. Хрипел до последнего, никого не узнавал. Под себя ходил. Нет, я так не хочу. Я уйду, пока дух ещё держится. Пока могу глядеть тебе в глаза — как отец сыну.

Баянчур опустил взгляд. Он знал войну и смерть. Но смотреть, как угасает тот, кто вёл его в первый бой, было больнее любого ранения.

— Потому ты и согласился тогда на мой брак с Ли Юн? — глухо спросил он.

— Да. Я знал: тебе понадобятся сильные союзники, когда меня не станет. Император, конечно, хитёр — всё старается обернуть к своей выгоде, но кровь свою не бросит. А ты — не из тех, кого легко согнуть. Хотел и судьбу твою устроить. Знал, что сердце твоё ещё свободно… — он хрипло усмехнулся. — Так хоть успел увидеть вас вместе. И знаешь, что скажу?

Он повернул голову, глядя сыну в глаза.

— Думал, будет союз родов ради выгоды. А смотрю — одним дыханием стали. Добро.

Хан лишь кивнул.

— Жалею только об одном, — прошептал каган. — Что так и не успел подержать на руках твоё дитя. Если Тенгри будет милостив — может, ещё прижму к груди. А если нет… — он хрипло усмехнулся. — Стану аруахом — одним из духов предков — и буду охранять твой род.

Он надолго замолчал, кашляя и пытаясь отдышаться. Потом добавил:

— Только не говори ей. И за лекарем из Чанъаня не посылай. Завалят меня отварами, с иглами полезут. Заставят тело жить, когда разум уже уйдёт. А я не хочу так. Хочу уйти, пока помню своё имя.

Хан кивнул. Медленно. Принял это так, как воин принимает волю Тенгри — так кочевники звали великое Небо, что правит судьбами уйгуров.

И в тот самый миг Ли Юн вернулась. В руках — пучки кореньев, обёрнутых в ткань, и дымящийся сосуд. Лицо её было сосредоточенным, шаг — твёрдым. Она опустилась рядом с каганом, не замечая взглядов мужчин. Смочила руки в горячем отваре, растёрла целебный сок в ладонях и молча начала растирать грудь старика тёплым снадобьем.

И ни один из них — ни отец, ни сын — так и не сказал ей правды.

Каган умер через две недели.

Утром, когда солнце ещё не пробилось сквозь плотные тучи, а в ставке только начинали разжигать очаги, он сделал последний вдох. Лишь чуть сжал руку сына, словно передавая невидимое знамя — и испустил дух. Лицо его не исказилось в муке. Он ушёл спокойно: молча, гордо, с открытыми глазами, глядя в потолок шатра. Баянчур, как принято, закрыл глаза отцу, проведя пальцами по векам. Склонился, коснувшись его лба. И только тогда позволил себе вздохнуть. Ли Юн сидела возле ложа кагана на коленях, по лицу медленно текли слёзы. Она не всхлипывала — лишь молча вытирала их рукавом — не позволяя себе ни звука, как велел обычай, чтобы не тревожить дух ушедшего.

Когда весть разнеслась по ставке, наступила тишина. Весь каганат замер, боясь нарушить момент перехода. Даже ветер, казалось, стих.

Прощание с каганом длилось три дня.

В первый день тело обмывали воины — те, кто прошёл с ним десятки битв, кто видел его в крови, в славе, в поражении. Они молча смывали травяными настоями последние следы смерти и лишь горячий пар, шедший от медных сосудов, и терпкий запах горьких трав наполняли шатёр. После омовения, шаманы окуривали покойного полынью и чертополохом, шептали ритуальные слова, чтобы дух кагана не заблудился в великой степи. Песок под жаровнями потемнел от жертвенного жира. Волчьи шкуры расстелили вокруг ложа, чтобы ни один злой дух не подошёл близко. На грудь положили медный нож — чтобы душа могла защититься от теней. В правую руку вложили чашу с кумысом — пищу для пути. В левую — родовой узел, сплетённый из сыромятной кожи, украшенный тонкой резьбой, чтобы предки узнали своего потомка.