Книга Развод. Коса на камень, страница 16 – Елена Валерьева

— Я и не…

— Заткнись, — отрезала она. — И проваливай.

И захлопнула дверь.

Прямо перед моим носом.

Так, что я едва успел отшатнуться. Еще сантиметр — и расквашенный шнобель был бы обеспечен. Даже ветерок от двери прошелся по лицу.

Я стоял в коридоре. Один. Смотрел на деревянную поверхность, за которой она сейчас, наверное, прижимается спиной и пытается отдышаться.

Злость.

Вот что я почувствовал сначала. Горячую, мальчишескую злость — как тогда, в детстве, когда отец сказал, что я слабак, и я бил грушу до крови на костяшках. Как меня, Громова, послали? Как меня, который любую бабу получал с полпинка, закрыли дверью перед носом? Да я…

Потом я выдохнул.

И рассмеялся.

Тихо сначала, потом громче. Прислонился лбом к двери и засмеялся — от души, взахлеб, как ненормальный. Кот, наверное, думал, что у хозяина крыша поехала.

Она дала мне отповедь. Ледяным тоном. Сказала «заткнись». Закрыла дверь. Едва не сломала нос.

Ни одна женщина в моей жизни не смела так со мной разговаривать. Ни одна, мать ее.

И я…

Я улыбнулся в темноте коридора. Потер переносицу, куда почти прилетело.

— Дашка, — прошептал я. — Дашка…

Она не боится. Она злится. Она ставит границы. Она не ведется на статус, на деньги, на квартиру на Котельнической. Ей плевать, что я Громов. Ей важно, чтобы я не лез, куда не просят.

Уважать.

Вот что я почувствовал следом за смехом. Глубокое, острое уважение. К бабе, которая посмела послать меня. Которая не дрогнула, не заплакала, не начала кокетничать. Которая взяла кота, прижала к груди и сказала: «проваливай».

Я отошел от двери, прошел в гостиную. Сел в кресло у окна — то самое, где сидел до этого. Город уже затихал, фонари мерцали, где-то вдалеке сигналила машина.

И вдруг, посреди всей этой злости, смеха, уважения накатила…

Нежность.

Теплая, щемящая, дурацкая нежность. Которой у меня никогда не было. Которую я не умел называть, не умел выражать, не умел даже чувствовать.

Она наклонилась тогда, в ванной, и халат задрался. И я увидел край татуировки. Маленькой, на пояснице. Что-то вроде птицы или бабочки — не разглядел, но захотелось разглядеть. Ближе. Пальцами. Губами.

Я провел ладонью по лицу, сглотнул ком в горле.

— Твою мать, Громов, — прошептал я. — Ты влип.

Я встал, подошел к ее двери снова. Прислушался. Тишина. Только кот мурлычет где-то за дверью, и она, наверное, спит, свернувшись калачиком, обняв этого рыжего нахала.

Я не постучал. Не стал ломиться. Просто прижался ладонью к двери, как дурак.

— Спокойной ночи, Даша, — сказал я тихо-тихо. — Ты права. Я не буду лезть. Пока.

Добавил про себя: «Пока. А потом — посмотрим».

Отошел. Лег в своей спальне — огромной, пустой, с простынями, которые пахнут лавандой, а не корицей. Закрыл глаза.

Передо мной стояла она. В коротком халатике. С мокрыми волосами. С локоном на щеке. С серёжкой, танцующей у шеи.

— Дашка, — выдохнул я в подушку. — Что ж ты делаешь со мной, ведьма?

И заснул. Впервые за долгое время — без снотворного, без виски, без попыток убежать от мыслей. Потому что мысли были о ней. И это было единственное, что имело значение.

Совещание проходило в конференц-зале на тридцатом этаже. Я сидела по левую руку от Громова, стараясь выглядеть как статуя Свободы — неприступно и величественно. Получалось плохо. Во-первых, на мне было черное платье-футляр от «Dior», которое я нашла в гардеробной (видимо, предыдущая «тень» Ярослава была моего размера). Оно было настолько узким, что я могла только стоять или лежать. Сидеть в нем было пыткой. Шов на попе угрожающе трещал при каждом вздохе.