Книга Отец подруги и его брат. Наш общий секрет, страница 33 – Дарья Рoманова

— Иван прав, — неожиданно поддержал брата Артём. Его голос был спокоен, как всегда, но в нём теперь звучала не просто логика, а какое-то глубинное, тёмное согласие. — Ты говоришь о примитивном отклике. О мужской природе. Одежда — это барьер. Шум. Чтобы вычленить чистый сигнал, нужно убрать помехи. Это логично.

Они обступали меня не физически, но ментально. Их доводы, поданные под соусом холодной логики и горячего азарта, создавали невыносимое давление. И самое страшное, что я сама заложила эту логику. Я сама запустила этот механизм.

Мое сердце колотилось так, будто пыталось вырваться. Два мощных, абсолютно уверенных в себе хищника стояли передо мной, и их объединенный, немой вопрос висел в воздухе: «Ну что? Готова ли ты пройти до конца?»

Их доводы — холодная логика Артёма и горячий азарт Ивана — сомкнулись вокруг меня. Я сама это затеяла. Я сама бросила вызов. Отступать сейчас — значило показать себя не профессионалом, а просто испуганной девочкой. И признать, что вся эта игра с «объектом желания» была просто пустой бравадой.

Стыд и сомнение боролись внутри с чем-то другим — тёмным, разбуженным азартом, профессиональной жадностью до идеального кадра и… и простым, постыдным любопытством. Что будет, если я это сделаю? Как они посмотрят? Что изменится, когда я сниму с себя последнюю защиту?

Я закусила губу, чувствуя, как подступает жар к щекам. Руки потянулись к футболке.

— Ладно, — выдохнула я. — Вы правы. Помехи… нужно убрать.

Я схватила подол футболки и одним резким движением стянула её через голову. Прохладный воздух студии обжёг горячую кожу. Остался бежевый бюстгальтер — практичный, без изысков, скрывающий слишком многое. Я почувствовала, как под тканью мои сосочки напряглись и затвердели. Руки дрожали, когда пальцы потянулись за спину, к крючкам. Лёгкий щелчок — и напряжение ремешков ослабло. Я сбросила лифчик с плеч, и он упал на пол бесшумным комком ткани, оставив грудь полностью обнажённой, уязвимой.

Я потянулась к застёжке джинсов, всё так же не глядя на них. Пуговица поддалась, молния расстегнулась с громким, неприличным шелестом в тишине. Я наклонилась, стягивая джинсы с ног, чувствуя себя нелепо, голой и беззащитной. Остались только трусики.

Я выпрямилась, скрестив руки на груди в жалкой попытке прикрыться, и наконец подняла на них взгляд.

Они смотрели на меня с явным желанием в их глазах.

— Братец, — тихо, не отрывая глаз от меня, произнёс Иван. — Кажется, наш фотограф — произведение искусства и сама того не подозревала.

Артём ничего не ответил. Он как будто обдумывал что-то. И в этот момент я увидела это. У обоих. В облегающих черных шортах, которые они носили для съёмки, стали происходить одинаковые, недвусмысленные изменения. Ткань начала натягиваться, выпирать, обрисовывая внушительные, твердеющие формы. Они не пытались это скрыть. Наоборот, казалось, они даже выпрямились чуть больше, позволяя мне видеть всю полноту их реакции.

— Теперь… — сказала я и опустила руки, больше не пытаясь прикрываться. Если уж играть, то до конца. — Теперь встаньте, как было. Рядом. И смотрите… Смотрите на меня.

Они, не споря, выполнили. Перестроились у темного фона, плечом к плечу. Но теперь всё было иначе. Теперь они смотрели не в пустоту и не друг на друга. Их взгляды, тяжелые и пристальные, были прикованы ко мне. И в этих взглядах читалось всё: холодный, аналитический голод Артёма и горячий, озорной интерес Ивана. Но общее в них было одно — полная, абсолютная концентрация. Они видели меня. Настоящую. Без прикрас. И их тела, напряженные и готовые, говорили об этом громче любых слов.