Книга Ты ко мне вернешься, жена, страница 29 – Мария Кац

В голове непроизвольно появляется образ моей матери. Она не любит Марата. Никогда не любила. Но в поддержке не отказывала. Не ставила в приоритет какого-то одного ребёнка. Меня или Димку. Для неё мы все были равны. “БИла” она словами, но всё равно помогала.

После ухода женщина оставляет за собой неприятный след. Её дочь попала на сохранение. Как оказалось, у неё есть проблемы со здоровьем, но то, как повела себя её мать, заставляет меня взглянуть совсем иначе на свою семью.

До вечера Настя лежит, отвернувшись к стенке, а я даже не знаю, чем именно ей помочь. Не знаю, что именно говорить в таких случаях. Странно, но за всё время я ещё никогда не была в подобной ситуации.

Вечер приносит краткий визит и самого «Алёши». Он появляется, пахнущий потом и усталостью, ставит на тумбочку пакет, издаёт несколько обрывистых фраз о деньгах и документах «завтра». Его поцелуй в макушку Насти похож на штамп в ведомости. Он здесь физически, но его мысли — где-то далеко, вероятно, уже на работе или с друзьями. Он выполняет минимум, необходимый, чтобы не прослыть окончательным подлецом. И уходит.

Я наблюдаю за Настей. Она не плачет. Она просто смотрит в пустоту. И в этот момент я с абсолютной, кристальной ясностью представляю Марата на его месте.

Мой Марат не просто вошёл бы — он бы заполнил собой всё пространство. Он бы не спрашивал, что нужно — он бы уже всё знал или выяснил за две минуты. Он бы подошёл, и его присутствие одно ощущалось бы как защита. Он бы мог быть яростным, тираничным, невыносимым… но он НЕ БЫЛ БЫ РАВНОДУШНЫМ. Он не отмахнулся бы. Не пожалел бы денег. Не сделал бы одолжение. И самое главное — вокруг него не было бы этих жалких, грызущих друг друга людей. Его мир, даже со всеми его опасностями, был бы крепче. Надежнее. И внезапно я понимаю страшную вещь: я готова принять его ярость, его диктат, его собственнический инстинкт — лишь бы не это вот ледяное безразличие, которое мне приписывают, и не это болото беспомощности. Лишь бы не быть Настей, которую все — и муж, и мать — только пинают, когда она упала.

Отчаяние, копившееся неделями, начинает медленно переплавляться во что-то другое. Не в надежду — ещё нет. В ясность. Я не знаю, что происходило с ним эти три недели. Не знаю, почему он молчал. Игорь говорит, что у него другая. Но… голос Игоря — это всё, что у меня есть. А что, если?.. Что, если это не вся правда? Или, что страшнее, — что если это ложь? Мысль возникает осторожно, как первый луч в тёмной комнате.

Я так устала от догадок, от обиды, от этой разрушительной пассивности. Я ношу под сердцем его ребёнка. Я — его жена. У меня есть право на прямой вопрос. Не через Игоря. Не через намёки. Я должна услышать ответ из его уст. Увидеть его глаза, когда он узнает о ребёнке. Или когда подтвердит, что ему всё равно.

Решение созревает внезапно и кажется единственно верным. Я медленно поднимаю руку и нажимаю кнопку вызова врача.

Я нажимаю кнопку вызова. Моё сердце колотится, отдаваясь звоном в ушах. Шаги за дверью раздаются довольно быстро. Дверь распахивается, и в проёме появляется молоденькая санитарка. В спешке её волосы растрепались, и она старается их на ходу поправить в хвост.

— Олеся Дмитриевна? С вами всё в порядке?

— Да… да, всё. Мне нужен телефон. Мой личный. Он в камере хранения. Я должна позвонить.