Книга Принц Дракон и ведьма с Запада, страница 37 – Мила Дуглас

Он встал, молча набросил на меня свой плащ, который каким-то чудом еще держался на плечах, и вышел, не сказав ни слова.

Через несколько мгновений в камеру принесли новое платье. Теплое, шерстяное, удобное. Ай да принц!

* * *

Утром я проснулась от странного ощущения — будто за мной наблюдают. В камере никого не было, но на полу стояла небольшая глиняная плошка с пахучей мазью, кувшин чистой воды и одеяло с новым тюфяком. Рядом — краюха хлеба, завернутая в ткань, и яблоко.

Ксева не было. Только этот молчаливый набор, говоривший больше любых слов.

Я смотрела на мазь, и по щеке катилась слеза, которую не могла остановить. Не от боли. А от того, что впервые за всё время моей жизни кто-то проявил заботу. Пусть молча, пусть через силу, но проявил.

— Знаешь, — тихо сказала Мила, — кажется, лёд тронулся.

— Или мы просто обе сошли с ума, — ответила я, размазывая слезу по щеке. — Но... спасибо. Ему. И тебе.

— Не за что, дуреха. Мы же теперь одна команда. Но ему не говори спасибо, пусть мучается, злодей.

Я взяла плошку с мазью, вдохнула запах трав и почему-то улыбнулась. Искренне, тепло, сквозь слезы.

В это время Ксев сидел у камина и смотрел на свои руки. Руки, которые шлепали, царапали, сжимали — и которые сегодня утром, дрожа, поставили плошку с мазью у моей двери. Он не понимал, что с ним происходит, и при этом не хотел это останавливать. Не хотел убирать метку и искать пути как избавиться от невыносимой ведьмы.

— Не смогу без твоей ненависти, ведьма, — прошептал Ксев.

И в ответ, через связь, пришло тёплое, слабое, почти невесомое: «Знаю. Я тоже не смогу. Но, кажется, вместе как-то легче. Да?».

Ксев замер. А потом его лицо тронула почти незаметная хитрая улыбка.

Всё началось с того, что я проснулась с чужой песней в голове.

Не той, что Мила напевала под нос, когда думала, что я не слышу. И не колыбельной, которой мать когда-то укачивала меня в другой жизни, пахнущей полынью и лунным светом.

Песня была чужой. Старой. И воняла гарью.

— Белинда приходила, — позвала я Милу, но внутри было тихо. Моя соседка по телу спала, свернувшись где-то в глубине сознания, и даже не шевелилась.

А песня звучала. Тягучая, на древнем наречии, слова которого я не понимала, но которые заставляли ныть зубы и вибрировать метку на запястье. Я села на тюфяке, прижимая к груди Редиску, и вгляделась в темноту камеры.

В углу, там, куда не доставал свет факелов, лежало то, чего вчера точно не было.

Зеркало.

Маленькое, ручное, в оправе из почерневшего серебра. Я не прикасалась к нему, но уже знала — оно ждет. Сто лет в башне научили меня распознавать магию, даже когда я ее не чувствовала. Эта вещь дышала. Медленно, тяжело, как больной при смерти, который никак не может умереть.

— Дракон меня сожри, это зеркало Белинды, — прошептала я вслух, практически прохрипела, голос казался чужим. — Как оно тут оказалось!

Редиска фыркнула и спряталась под тюфяк.

Я не позвала стражу. Не крикнула Ксева, хотя знала — он в замке, и связь пульсирует где-то на границе сознания, готовая откликнуться на любой мой зов.

Я просто смотрела на зеркало и слушала песню.

* * *

Ксев нашел меня в той же позе спустя час.

Он спустился в камеру без стражников — теперь он всегда приходил один, и это было единственным признаком того, что что-то между нами изменилось — и замер на пороге, почувствовав это раньше, чем увидел.