Книга Интересы короны, страница 81 – Юлия Арниева

Сезон завершился так, как обычно и завершаются лондонские сезоны: к середине июля городские особняки закрывались один за другим, на окнах появлялись полотняные чехлы, из труб переставал идти дым, а мостовая Мейфэра, ещё недавно забитая каретами с гербами, становилась просторной и тихой. Лакеи собирали дорожные сундуки, кучера ругались у конюшен из-за подвод, и только торговцы, оставленные без покупателей, провожали отъезжающие кареты мрачным взглядом.

Я, впрочем, этому опустению была только рада.

Дела двигались быстрее, когда никто не требовал от меня присутствия на утреннем шоколаде у леди Каупер или партии в вист у миссис Фицпатрик. Перезаключение соглашения с Интендантством прошло почти гладко, если не считать одной неприятной подробности: бумаги, на которых должна была стоять подпись Его Высочества, вернулись от Финча с пустым углом, где предполагался автограф герцога Кларенса. Его Высочество, как выяснилось после трёхдневных розысков через канцелярию, отбыл в Бушy-Хаус к миссис Джордан и своим многочисленным потомкам, оставив в городе секретаря, который с похвальной откровенностью сообщил Финчу, что записка на имя Его Высочества лежит в стопке неразобранной корреспонденции, и разбирать её, судя по всему, будут не раньше октября.

— То есть он её вовсе не читал, — уточнила я, глядя на Финча поверх чайной чашки.

— Именно так, миледи, — отозвался тот, смущённо протирая очки краем платка. — Секретарь выразился весьма деликатно, но суть именно такова.

Я едва сдерживала смех добрых пять минут. Блеф, который я провернула в кабинете Бейтса, опираясь на имя Кларенса как на каменную стену, стоил теперь ровно столько, сколько стоила эта стена в действительности. Его Высочество, плативший мне тем, что его имя значилось в патенте, о самом патенте забыл тотчас же, как получил обещание доли от прибыли, и теперь пребывал где-то между оленями Виндзора и юбками миссис Джордан, совершенно не интересуясь ни сушёным мясом, ни флотом, ни тем более моей скромной особой. Финч, впрочем, обещал привезти бумаги на подпись самолично, когда Его Высочество соблаговолит вернуться к сентябрьским скачкам в Ньюмаркете, и я этим обещанием удовлетворилась.

Переоформление солодовни на моё имя заняло почти две недели. В банке «Куттс и Ко» на моё имя открыли отдельный счёт, и когда я впервые увидела цифру двадцати тысяч фунтов, выписанную аккуратным почерком конторщика в банковской книге, у меня на секунду сжалось в груди. Двадцать тысяч фунтов собственного приданого, которое отец отдал Колину и которое Колин растратил на Лидию, вернулись ко мне таким кружным путём, что поверить в это было труднее, чем в любую из небылиц, сочинённых обо мне в газетах.

Встреча Бейтса с братом Эдвардом, которую я организовала в начале августа, прошла так, как я и рассчитывала. Эдвард приехал из Кента с образцами грубого хлопкового холста, пахнувшего свежим прядильным маслом и Бирмингемом, и разложил их перед интендантом с уверенностью человека, который знает цену своему товару. Бейтс, до того сухо-вежливый, подержал в руках тугой кусок ткани, потёр угол между пальцами, просипел «а сколько ярдов в неделю?» и, услышав ответ, впервые за всё время нашего знакомства расплылся в улыбке. Они ударили по рукам на пороге Адмиралтейства, и Эдвард, уезжая обратно в Кент на почтовом дилижансе, сжал мои руки с такой благодарностью, что я едва не расчувствовалась.