Книга Закон против леди, страница 94 – Юлия Арниева

— Документы готовы, — сказал он, пододвигая ко мне стопку бумаг, исписанных мелким убористым почерком. — Прошение в Консисторский суд. Изложены факты: систематические побои, перелом ноги, угрозы жизни. Справка доктора Морриса приложена. Подпись внизу каждой страницы, полная подпись с датой на последней.

Я взяла бумаги и начала читать. Язык был сухим, канцелярским: «вышеозначенная истица смиренно просит», «нижеподписавшийся проктор настоящим удостоверяет», «в соответствии с установлениями канонического права». Но за этими мёртвыми словами стояла жизнь Катрин. Её боль. Её синяки и переломы, её ночи в страхе, её дни в унижении.

Я взяла перо, обмакнула в чернильницу и подписала. Катрин Сандерс. Чужое имя, которое стало моим. Чужая жизнь, которую я пыталась изменить.

— Хорошо. — Финч забрал бумаги, пролистал, проверяя подписи. — Иск подам завтра утром. Ваш муж получит повестку через две-три недели.

— Что мне делать до тех пор?

— Ждать. — Он пожал плечами.

Я кивнула, встала, попрощалась. Вышла из конторы и остановилась посреди двора, щурясь от света. Две-три недели до повестки. Потом ещё шесть-восемь недель до первого слушания. Потом… потом что-то ещё, какие-то следующие шаги, о которых я пока не хотела думать. Слишком много неизвестных, слишком много «если».

Обратно я пошла другой дорогой. Мне хотелось посмотреть на город, подумать. Через Чипсайд и Ньюгейт-стрит, мимо собора Святого Павла, мимо лавок и контор, мимо кофеен, из которых доносился запах жареных зёрен и табачного дыма.

Лавки. Я смотрела на них и думала о том, что где-то здесь, за одной из этих дверей, могло бы быть моё место. Моё собственное дело, мой собственный доход. Торговля чем-нибудь, чем угодно: тканями, галантереей, книгами. Всё, что угодно, лишь бы не зависеть от чужой милости, от чужих денег, от чужих решений.

Одна лавка привлекла моё внимание. Небольшая, опрятная, с чисто вымытой витриной, в которой были разложены ленты, кружева, пуговицы. Над дверью аккуратная вывеска: «Галантерея Дж. Томпсона».

Я толкнула дверь и вошла. Колокольчик звякнул, и женщина за прилавком подняла голову.

Ей было лет сорок пять, может быть, пятьдесят. Усталое лицо с мелкими морщинками вокруг глаз, седые пряди, выбивающиеся из-под чепца, руки с узловатыми пальцами, привыкшими к работе. Она раскладывала товар на полках, и движения её были привычными, уверенными, как у человека, который делает это много лет.

— Чем могу помочь, мэм?

— Я просто смотрю, — сказала я. И добавила, не удержавшись: — Красивая у вас лавка. Давно здесь торгуете?

Женщина усмехнулась, и в этой усмешке была горечь.

— Двадцать три года, мэм. С тех пор, как отец умер и оставил нам с братом наследство.

— Вам с братом? Так лавка ваша?

Она посмотрела на меня, и что-то изменилось в её глазах. Какая-то тень, какая-то старая боль.

— Моя? — Она покачала головой. — Нет, мэм. Не моя. Моего брата. Джеймса Томпсона.

— Но вы здесь работаете…

— Работаю. — Она отложила ленту, которую держала в руках, и повернулась ко мне. — С утра до вечера, без выходных, кроме воскресений. Закупаю товар, веду книги, обслуживаю покупателей. Знаю каждую пуговицу на этих полках, каждый моток ниток, каждый ярд кружева. Но лавка не моя. На бумагах стоит имя брата. Потому что я женщина. Кто со мной договор заключит? Кто товар в долг отпустит? Кто в суд пойдёт, если поставщик обманет? Никто, мэм. Скажут: приведи мужа, приведи брата, с ними и поговорим.