Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 100 – Ксения Соболева

— Хорошо.

Я закрыла глаза. Внутри поднималась злость - уже не резкая, а тяжёлая. Детская. Очень старая. Я столько лет злилась на отца за исчезновение, за молчание, за то, что он просто однажды перестал быть частью нашей жизни. Эта злость успела стать привычной, почти удобной. Как старая боль в колене: она мешает, но ты знаешь, как с ней ходить. Теперь же оказалось, что под ней лежит другая злость. Он не просто исчез. Он трогал мою память. Решил, что так надо. Закрыл часть меня от меня самой. Может, спас. Может, действительно иначе было нельзя. Но маленькая Лиза, стоявшая за кухонной дверью с игрушечным котом, не соглашалась. Она хотела, чтобы отец повернулся, увидел её, объяснил, обнял, сказал правду. А он сказал: «Лиса забудет». И сделал так, чтобы она забыла.

— Я не хочу его понимать, - сказала я.

— Тогда не надо.

— Все обычно говорят наоборот. Мол, пойми, прости, он хотел как лучше.

— Я не все.

— Да, вы хуже.

— Знаю.

— Но сейчас - лучше.

Он поднял глаза. Я отвернулась. Хватит с него. И так слишком много честности до завтрака. Или после? Я не понимала, какое сейчас время. В доме утро будто растянулось, пока я валялась без сознания.

Дверь открылась после короткого стука, и в комнату вошёл Савельев. Он окинул нас взглядом, как врач, который уже устал удивляться и теперь просто фиксирует ущерб.

— Жива. Отлично. Сидит. Уже хуже. Спорит?

— Да, - сказал Громов.

— Значит, почти норма.

— Спасибо за медицинскую оценку, - сказала я.

Савельев подошёл, проверил браслет, пульс, зрачки, задал несколько вопросов: тошнит ли, кружится ли голова, помню ли, как меня зовут, где нахожусь, сколько пальцев он показывает. Я ответила, что нахожусь в доме стаи после открытия второго замка памяти, и это, по-моему, важнее количества пальцев. Он сказал, что когнитивные функции сохранены, но чувство юмора требует лечения. Потом повернулся к Громову.

— А ты почему всё ещё здесь?

— Она проснулась.

— И что? Теперь ты медицинское оборудование?

— Связанный объект, - сказала я. - У нас есть акт.

Савельев посмотрел на меня с уважением.

— Начинаете пользоваться системой против системы. Выздоравливаете.

Громов не оценил.

— Ей можно вставать? - спросил он.

— Ей можно лежать, есть, пить, ругаться умеренно и не ходить в подземные коридоры минимум до вечера.

— До вечера? - возмутилась я.

— Да. Я щедр. Мог сказать «до конца недели».

— А мне нужно понять, что открыл второй замок.

— Вам нужно не развалиться раньше третьего.

— У вас, врачей, всё всегда про тело.

— Потому что без тела ваша героическая память будет некому принадлежать.

Я открыла рот. Закрыла. Ладно. Один-ноль в пользу медицины.

Савельев проверил повязку Громова прямо в моей комнате, потому что, по его словам, «если вы двое всё равно сидите в одном месте, я не буду бегать по дому как санитарный курьер». Рана выглядела лучше, но Громов всё равно напрягался, когда врач касался края повязки. Я старалась не смотреть. Получалось плохо. Браслет снова реагировал лёгким теплом, как будто связь отслеживала его боль и пыталась передать мне отчёт. Ненужный сервис. Надо будет подать жалобу разработчику древних контуров.

— Серебро почти вышло, - сказал Савельев. - Но зверя не трогать.

— Я понял.

— Ты услышал. Это не то же самое.

— Понял, - повторил Громов.