Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 137 – Ксения Соболева

— Ты не знаешь архив.

— Зато я знаю, что Мертин хочет, чтобы мы спешили. Он нас пустил. Ждал. Показывал вашего брата не случайно. Пытался записать меня не просто так. Он всё время ставит крючки: отец, Кирилл, зверь, реестр. Если мы пойдём сразу, мы пойдём туда, куда он хочет.

— А если не пойдём, потеряем Андрея.

Вот теперь он сказал вслух главное.

Не реестр. Не доказательства. Не дело. Андрея.

Я почувствовала, как грудь сжалась. Отец. Там, в последнем секторе. «Не мёртв. Не совсем». Слова Мертина могли быть ложью. Скорее всего, были ловушкой. Но какая разница? Любая дочь, даже злая, даже преданная, даже взрослая, даже та, у которой отец закрыл память без спроса, всё равно слышит в такой фразе не логику, а возможность. Маленькую, страшную, почти непереносимую. А вдруг? А вдруг там правда что-то осталось? А вдруг он жив? А вдруг он мучается? А вдруг я сейчас сижу, пью чай и рассуждаю о плане, пока мой отец где-то в архиве ждёт уже десять лет?

Я вцепилась в кружку здоровой рукой.

— Не делайте так, - сказала я.

Громов открыл глаза.

— Как?

— Не используйте его против меня. Даже случайно.

Он замер. Понял. И это тоже было видно.

— Я не хотел.

— Знаю. Но вы сделали.

Он медленно выдохнул.

— Прости.

В комнате стало тихо. Очень. Не потому что все неловко замолчали, а потому что это слово от Громова весило много. Он не разбрасывался им. Не прятался за ним. И я вдруг поняла, что он извиняется не только за эту фразу. За то, что его боль о брате толкает нас обратно. За то, что его ярость на Мертина может стать опасной для меня. За то, что он, сам того не желая, действительно умеет превращаться в войну.

— Принято, - сказала я.

Он кивнул.

Савельев воспользовался моментом, как человек, который не упускает шанс вернуть всех к телесной реальности.

— Отлично. Раз все временно вспомнили, что не обязаны умирать немедленно, медицинское распоряжение: два часа сна минимум. Всем. Роман - под наблюдением. Елизавета - тоже. Орлов - осмотр. Павел - сладкий чай и лежать. Лука - просто не мешать. Марта - я знаю, что вы меня не слушаете, но хотя бы сядьте на пять минут.

— Сам сядь, - сказала Марта.

— Я врач.

— Вот и лечи себя.

— Невозможно работать с этой стаей.

— Это не стая, - сказал Громов тихо.

Марта посмотрела на него. Лука тоже. Орлов опустил глаза. В этой простой фразе что-то дрогнуло. Дом вокруг нас будто услышал. Не стая. Да. После ареста Громова стая, вероятно, распалась, раскололась, спряталась, предала, выжила, умерла по частям. Остались Марта, Лука, старый дом, несколько людей у ворот, память, привычки, кухня, потайные ходы. Но не стая.

— Пока нет, - сказала Марта.

Громов поднял взгляд.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Дом сам слышит.

И действительно: где-то в стенах тихо прошёл гул. Не угроза, не тревога. Скорее ответ. Низкий, едва заметный. Как если бы старый дом, который до сих пор держал остатки родового контура, не согласился с Громовым. Не стая? А кто тогда сидит за столом, спорит, перевязывает раны, держит двери, кормит кота, оформляет чудеса и орёт на альфу, когда тот собирается умереть? Может, стая - не та красивая вертикаль из старых правил, где альфа ведёт, остальные следуют. Может, стая - это просто те, кто не даёт тебе стать архивной записью.

Я не сказала это вслух. Слишком пафосно для женщины с распухшим кулаком и чужой курткой, которую она всё ещё почему-то не отдала полностью, потому что та лежала рядом на спинке стула. Но мысль осталась.