Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 181 – Ксения Соболева

— Мы практичны, - ответил Громов.

— Практичность - это взять нож, который мне дала Марта. А степлер - это уже отчаяние офисного сотрудника.

— Ты ударила Мертина кулаком, потому что забыла нож.

— Очень прошу не превращать это в семейную легенду.

— Поздно.

— У вас всё поздно. Поздно спасать, поздно спорить, поздно не становиться легендой. Нельзя ли хоть что-то вовремя?

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде вдруг стало тихо. Не мягко - Громов вообще не был человеком мягких взглядов, у него даже нежность, если она когда-нибудь появлялась, имела вид чего-то опасного, просто временно не кусающего. Но сейчас в глазах было то самое понимание, от которого я начинала раздражаться сильнее, чем от приказов. Потому что приказы можно отбивать. Понимание - сложнее.

— Можно, - сказал он. - Остановиться.

Я не сразу нашла, что ответить.

Потому что он был прав. Именно это мы и пытались делать последние сутки: остановиться на секунду перед ударом, перед решением, перед чужой дверью, перед чужой болью. Остановиться и спросить: это мой выбор или меня снова ведут? Это правда или форма? Это защита или поводок? Это любовь или схема? Это отец или то, что от него осталось? Ужасно утомительный способ жить. Раньше было проще. Раньше я могла ругаться на отчёты, кормить Барсика, переписываться с Диной, спорить с Маргаритой Павловной и считать, что самое неприятное в моей работе - это срочные задания за десять минут до конца смены. Теперь за десять минут до конца смены можно было случайно стать гарантом альфы и открыть семейный заговор десятилетия.

— Тогда остановитесь, когда захотите пойти к Виктору, - сказала я.

— Уже хочу.

— Я знаю.

— И остановился.

Он произнёс это без гордости. Просто как факт. И от этого факт стал тяжелее.

Я посмотрела в окно. Город плыл мимо серыми домами, мокрыми тротуарами, людьми с зонтами, вывесками кофеен, автобусами, обычной жизнью, которая, как я уже успела заметить, нагло продолжалась даже тогда, когда у тебя в кармане лежит степлер сопротивления, а в телефоне - доказательство, что начальница отправила тебя в ловушку по приказу человека, убившего твоего отца.

— Спасибо, - сказала я тихо.

Он не ответил сразу.

— За что?

— За то, что остановились.

— Ты сказала.

— Мало кто делает только потому, что я сказала.

— Они глупые.

— Не спорю.

Связь между нами дрогнула белым, почти незаметно. Я уже не вздрагивала каждый раз. Это тоже тревожило. К странному привыкаешь быстро, если странное несколько раз спасает жизнь. Браслет теперь не был только оковами. Он всё ещё был чужой системой, чужой ошибкой, чужим механизмом. Но в нём появилась наша часть. Бело-золотая, тихая, упрямая. Та, которую нельзя было списать на Мертина, отца, Бюро или древний контур. Та, которую мы сами кормили маленькими решениями: он спросил, можно ли; я сказала, что сама; мы уничтожили реестр; он признал меня не ключом; я сказала, что он не обязан быть стеной. Очень странный способ строить доверие. Но, видимо, нормальные способы нам уже не выдали.

Дом стаи открыл ворота до того, как Орлов успел подать сигнал. Это уже не удивляло. Старый контур дома, кажется, окончательно решил, что имеет право на собственное мнение о наших перемещениях. И судя по тому, как тихо гулко отозвались стены, когда машина въехала во двор, мнение было примерно такое: «Ну наконец-то, опять притащились, сейчас будем разбираться, кого лечить, кого ругать, кого кормить, кого прятать». В каком-то смысле дом уже был Мартой, только кирпичной.