Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 34 – Ксения Соболева

— Подождите, - сказала я. - Моя квартира?

— Да.

— Моя личная квартира?

— Да.

— Где мой кот, мои вещи, мой чайник и соседка Валентина Степановна, которая вызывает полицию, если кто-то громко чихает после десяти?

— Если адрес будет признан пригодным, да.

Громов молчал. И это молчание вдруг стало особенно подозрительным.

— А вы что молчите? - спросила я. - Вас всё устраивает?

— Нет.

— Правда?

— Правда.

— Тогда скажите им.

Он посмотрел на Инессу Марковну.

— Это плохое решение.

— Это единственное решение, которое не нарушает условия контура и не оставляет тебя в изоляторе, где каждая стена будет конфликтовать с кровью гаранта, - ответила она. - Служебная квартира сейчас хуже: её адрес знают слишком многие. Квартира Светловой не фигурировала в материалах дела до сегодняшнего дня.

— Уже фигурирует, - сказал Громов.

— Поэтому проверка будет немедленной. Охрана - скрытая. Браслеты - активны. Нарушение дистанции - фиксируется. Любая попытка покинуть адрес без согласования - возврат в изолятор для тебя и медицинский блок для неё.

— Для меня? - переспросила я.

— При резком разрыве связи возможны последствия.

— Вы так говорите, будто я зарядное устройство.

— Скорее предохранитель, - сказал Павел Игоревич, появляясь за её спиной с планшетом.

Я медленно повернула к нему голову.

— Павел Игоревич.

— Да?

— Исчезните.

— Понял.

Он сделал шаг назад.

Громов встал.

— Я не поеду к ней.

В комнате снова стало тихо. Я посмотрела на него с удивлением, которое почему-то оказалось не таким радостным, как должно было быть.

— Что значит не поедете?

— То и значит.

— А боль? Контур? Семь дней?

— Решим иначе.

— Как?

Он не ответил. Инесса Марковна ответила вместо него:

— Никак. Он не хочет вести опасность в ваш дом.

Вот оно. Просто. Без романтической упаковки. Без «малышки». Без игры. Не хочет вести опасность в мой дом. И я вдруг увидела всю картину с другой стороны. Не я одна была втянута в его дело. Его тоже привязали к незнакомой женщине, к её квартире, к её коту, к её нормальной жизни, которую теперь могут заметить те, кто три года назад, возможно, убрал моего отца и посадил его в клетку. Для меня он был угрозой. Но для него угрозой было всё, что идёт за ним следом.

И, конечно, именно в этот момент мне надо было разозлиться. Потому что сострадание - роскошь, которую нельзя позволять себе рядом с альфой из клетки.

— Послушайте, Роман Владимирович, - сказала я, вставая. - Вы, конечно, можете изображать благородное чудовище, которое не хочет портить мне коврик у двери своим опасным прошлым, но давайте уточним. Вы уже испортили мне день, неделю, рабочие отношения и, возможно, семейную историю. Не надо теперь делать вид, что именно вы будете решать, что для меня опасно, а что нет.

Он повернулся ко мне. Медленно.

— Я знаю, что опасно.

— За меня не знаете.

— Знаю достаточно.

— Нет. Вы знаете камеры, стаи, старые дела и как звучат стены, когда человек три года сидит один. А я знаю свою квартиру, свою соседку, своего кота и свою способность не умирать там, где все уже заранее за меня решили, что я жертва.

Его взгляд потемнел.

— Ты не понимаешь, во что попала.

— Так объясните.

— Не здесь.

— Все сегодня только это и говорят.

— Потому что здесь стены слушают.

Я замолчала. Внутри стало холодно. Не метафорически. По-настоящему.