Книга Фамильяр на мою голову!, страница 19 – Надежда Мамаева

— Справимся, — выдохнула я в пустоту комнаты, озаренную лучами угасшего на закате солнца. Портрет основательницы смотрел на меня с осуждением. — Идите вы в… бульбу! — пожелала я этой леди с портрета. А после достала артефакт переброса и положила на него свернутое самолетиком письмо и ладонь сверху, представив в мыслях образ мамы. Послание, напитанное магией, встало на крыло, и я распахнула окно: даже если в человеке не было магии, всегда на помощь могли прийти амулеты и накопители.

Послание тотчас вылетело. А я еще долго смотрела ему вслед и, лишь когда закат угас, затворила створки, разделась, забралась под тяжелое шелковое одеяло и выключила свет.

Магические светильники потухли не сразу — заморгали, зашипели, будто обиженные кошки, и только потом погасли. Где-то за стеной кто-то храпел так, что стены дрожали. Соседка? Или призрак? В этой академии уже ничто не могло удивить.

Закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо брюнета. Седая прядь. Черные глаза. Его холод, от которого мороз по коже, и тепло, от которого бросает в жар. Да чтоб его! Перевернулась на другой бок и заставила себя думать о деньгах, долгах и отце. О чем угодно, только не о малефике!

А утро встретило меня как сама неумолимость: установкой, что высплюсь я когда-нибудь потом, а пока нужно открывать глаза и дверь, ибо в последнюю молотили. Причем резко, требовательно, будто в коридоре стоял не один человек, а дисциплинарный комитет в полном составе.

— Леди Бэтфлейм! Вам посылка!

Свесилась с кровати, нашарила очки на тумбочке, нацепила их, запахнулась в халат и поплелась открывать. На пороге стоял бледный паренек — явно бюджетник, судя по застиранной робе, — и держал целую башню коробок, перевязанных шелковыми лентами.

— От господина Патрика Йоргана, — пискнул посыльный, пока я зевала оттого, что утро наступило раньше, чем я выспалась, и исчез. Даже «спасибо» сказать не успела.

Коробок, к слову, было пять. Я пересчитала. И открыла первую. Когда же увидела, что внутри, то ахнула. Платье. Темно-синий шелк с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Ткань переливалась, будто ткачихи вплели в нее звезду. Вторая упаковка — изумрудный бархат с кружевом. Третья — кремовый шелк, легкий, почти прозрачный, идеальный для учебы или чайной церемонии с подругами. Четвертая — плащ с меховой оторочкой. Пятая — аксессуары: перчатки, веер, шелковый пояс.

Прилагалась записка, выведенная каллиграфическим почерком:

«Леди Анита. Надеюсь, эти скромные образцы убедят вас в качестве нашего дома. Патрик Йорган, к вашим услугам. P.S. Вторая партия — через неделю».

— Скромные, — хмыкнула я, погладив шелк, который всем своим видом намекал, что это никакая не скромность, это — стратегия.

Что ж, значит, на ближайшее время вопрос с одеждой решен. Выбралась из коробок и… оделась в рабочую робу — ту самую, темно-синюю, с въевшимися в манжеты пятнами бульбяного сока. Ибо роскошь — хорошо, а практичность — лучше. В академии, конечно, не придирались к единой форме, но, сдается, на посадку все же лучше приходить не в вечернем наряде. Ибо понятие о последних у дисциплинарного комитета слегка извращенное: почему-то эти магики подразумевали под этим словом не красивые платья, а задания, которые стоит поручить студентам, чтобы они не были так счастливы.