Книга Графиня Фортескью - жена фермера, страница 7 – Эва Гринерс

Мой испуганный кивок его, видимо, вполне удовлетворил. Он хмыкнул, презрительно оглядел меня с ног до головы, развернулся на каблуках своих пыльных сапог и зашагал прочь по коридору, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.

Тяжёлые шаги ещё долго отдавались гулким эхом в моей гудящей голове.

Два дня я пролежала, словно в вязком киселе. Вспоминала, обмирала, думала, смирялась… Мир сузился до размеров этой комнаты с выцветшими обоями и тяжелой дубовой мебели. Шишка на затылке постепенно сдувалась и уже позволяла думать не морщась при этом.

Салли, кряхтя и охая, появлялась трижды в день с подносом. Она меняла мне повязки, подсовывала бульон, кашу и так же исчезала, спеша по своим делам, оставляя меня наедине с моими мыслями в чужой голове.

На третий день она пришла с охапкой чистого белья и в настроении поболтать.

— Ну вот, уже на человека похожа, - проворчала она, раскладывая простыни на стуле. Звук был таким домашним, таким обыденным, что я невольно улыбнулась.

Салли принялась сноровисто перестилать постель, взбивая подушку так, будто та была ее злейшим врагом.

— Ох, девочка, девочка… - начала она своим скрипучим, но по-своему уютным голосом. - Сколько раз мы с тобой говорили? Я же тебе шептала, как родной, чего тебе не имется, а, Эйлин?

Я молчала, делая вид, что разглядываю узор на потолке. Но каждое ее слово я ловила, как голодная собака - кость. Это была хоть какая-то информация для меня.

— Хозяин наш - золото! Да, постарше…

Тут я не выдержала и мысленно хмыкнула. Постарше? Да он годится мне не то что в отцы - в деды! Если считать по возрасту этого тела. А если по моему… то он мне почти ровесник. От этой мысли по спине пробежал холодок. Как же всё нереально…

— …зато человек он хороший, основательный. Все в хозяйстве, все в делах. Не пьет, руки не распускает. Живи себе, как у Христа за пазухой. Родители твои, прости Господи, знали, кому дочку отдавали. Графья, тоже мне… Спихнули, откупились - и рады.

Она произнесла это вполголоса, скорее для себя, чем для меня, но я услышала. Спихнули. Не отдали замуж, не выдали по расчету, а именно спихнули. Как ненужный узелок с вещами. И что-то еще промелькнуло в ее словах, что-то, что заставило сердце споткнуться. Будто бы это было не просто избавление, а какая-то сделка с доплатой… с их стороны.

Я осторожно села на кровати, чувствуя, как комната слегка качнулась.

— Салли…

Она обернулась, и в ее выцветших глазах мелькнуло беспокойство.

— Чего тебе, дитя?

— Можно… можно мне выйти во двор? Просто посидеть на крыльце.

Салли удивленно вскинула брови. Она подошла, потрогала мой лоб тыльной стороной ладони - жест, такой знакомый, такой материнский.

— Жара нет. И чего ты меня спрашиваешь, голубушка? Дом-то твой. Хозяйка здесь ты. Иди, конечно, подыши. Только глупостей не делай, как давеча. Воздух он… он лечит.

Салли, кажется, и не ждала ответа. Она кивнула, сложила простыни в аккуратную стопку и исчезла за дверью, оставив за собой легкий запах свежего белья и чуть заметный шлейф дегтярного мыла.

Я медленно поднялась, шагнула к окну. Солнце заливало двор, выхватывая золотом пылинки, кружащиеся в воздухе. За окном виднелась невысокая ограда, отделяющая дом от остальной части ранчо. Я ощупала свою голову - боль утихла, превратившись в едва заметное пульсирование.