Книга Аркадия, страница 140 – Эрин Дум

Коралин еще раз посмотрела на меня и вышла из ванной. Я услышал, как она собирает вещи, хватает куртку с вешалки и уходит. Хлопнула дверь, наконец‐то настала тишина.

«Перестань бороться со всем, –когда‐то говорил я себе, – научись бороться за что‐то».

Но я больше не видел разницы. Мне нужно привести мысли в порядок, успокоить сознание. Стереть все и больше ничего не чувствовать – надо всего лишь уничтожить себя.

Но я хотел одного – чтобы она была рядом со мной.

— Я могу пойти с тобой, – предложила я. – Появлюсь там через два часа, останусь с тобой.

— Присмотришь? – спросила она шутливо.

— Нет, просто буду рядом.

Мама рассмеялась. Закрывшись в уборной Milagro’s, я грызла ноготь большого пальца, чтобы унять волнение. Я попросила у Зоры разрешения воспользоваться телефоном на работе, чтобы позвонить в центр, но все равно не могла успокоиться.

На следующий день маме предстояло выйти из клиники, чтобы самостоятельно записаться на программу социальной реинтеграции. В центре «Карлион», несмотря на профессионализм и высокую квалификацию, не предусматривалось никакой помощи в поиске работы. Восстановление здоровья – да, но не полноценное возвращение к повседневной жизни, как это делалось в других клиниках, которые, к сожалению, я не могла себе позволить.

— Я могла бы сесть на автобус в два и вернуться вечером. Я приду на работу вовремя.

— В этом нет нужды, Мирея.

— Я успею…

— Я буду не одна, – прервала меня мама. – Сказали, что отправят кого‐нибудь со мной.

— Правда? Об этом мне не… не говорили.

Я старалась не выдать беспокойства, но оно оказалось сильнее меня. Ее речь снова стала ясной, физические симптомы исчезли, она даже однажды уже выходила из центра, но нас словно разделяла пропасть. Я почти не доверяла ей.

— Тебя обязательно возьмут, – добавила я ободряюще, – ты очень быстро найдешь работу. Увидишь, все будет хорошо.

Она молчала. Мои надежды растворились в тишине, и я взглянула на экран телефона, проверяя, не прервалась ли связь.

— Мам?

— Когда я выйду отсюда, мы снова будем жить вместе, – прошептала она, отчего меня захлестнула волна нежности, и сердце болезненно сжалось. – Мы найдем местечко только для нас двоих, и все станет как раньше. Я буду расчесывать тебе волосы, как в детстве, петь твои любимые песни и печь печенье каждый день.

— Ты ведь не умеешь готовить, – слабо поддразнила я ее.

Казалось, она забыла, что мне уже не шесть лет, но надломленная любовь, которую я к ней испытывала, уютно устроилась в душе́, согревая ее, словно теплый плед.

— Какая ты строгая. Я ведь всегда так стараюсь.

Я еще немного поговорила с мамой, потом она сказала, что должна положить трубку, и нам пришлось попрощаться.

Когда я отключила звонок, поняла, что снова ее обманула. Сказала, что у меня все хорошо, что я ем вовремя и с Андрасом не произошло ничего такого, о чем стоило бы рассказать.

Но, по правде, дела обстояли совсем иначе.

Слова Коралин стали ядом, и мне не удалось найти противоядие. Я и раньше понимала, что бессмысленно надеяться, будто Андрас не сорвал с нее одежду при первой же возможности. Но услышать это прямо от нее невыносимо больно.

Пытаться не думать об этом бесполезно. Я старалась оградить себя от этих мыслей, но воображение рисовало их вспотевшие, переплетенные, разгоряченные тела, ведь они наконец‐то могли любить друг друга до потери рассудка.