Книга Аркадия, страница 54 – Эрин Дум

— Что ты…

— Хочу помочь.

Он посмотрел на меня так, будто я сошла с ума. Он зажмурился и судорожно моргнул, будто стараясь прогнать наваждение.

— Мне не нужно, чтобы… – Его голос стал жестче, но дыхание сбилось. – Тебе… не нужно ничего делать… абсолютно ничего.

— Нужно, – спокойно возразила я. – Тебе все равно. Более того, тебе будто даже приятно. Кажется, ты почти с нетерпением ждешь момента, когда тебя отметелят. Разве не так?

Андрас посмотрел мне сначала в глаза, потом перевел взгляд на губы. И вдруг оскалился.

— Самые глубокие раны нам наносит любовь, Мирея. Не ненависть. Ненависть позволяет нам оставаться самими собой. Хозяевами ситуации. Это единственное чувство, что не порабощает, а освобождает.

— Поэтому ты боишься показать другим, что мог бы быть нормальным человеком?

Андрас рассмеялся:

— Чего?

— Разве ты не этого хочешь? Казаться чудовищем без сердца?

Он уже однажды говорил мне о связи между ненавистью и контролем. Я начинала верить: Андрас выбрал извращенную, безумную стратегия, чтобы не дать себе сломаться. Изобрел способ удерживать других на расстоянии.

Я не знала, что именно заставило его так исказить в себе простую и чистую потребность, что произошло с Коралин и что случилось после ее ухода, но была уверена: мои догадки близки к истине.

— Теперь ты ищешь во мне что‐то хорошее? Ты же называла меня подлецом, эгоистом и предрекала, что меня никто никогда не полюбит. – Мои пальцы дрогнули, и он впился в меня хищным, насмешливым взглядом. – Разочаровываешь, Зверушка.

А ты хорош. Очень хорош. Втянул меня в свое представление. Я заняла место в зале, растворившись в толпе, среди лиц, обезображенных злостью и презрением. Я хлопала в ладоши вместе со всеми. Но знаешь, Андрас, настоящий актер умеет остановиться. А ты не умеешь. И, может быть, тебе нужен кто‐то, кто больше не верит тебе. Кто вместо букетов и оваций опустит занавес и скажет, что спектакль окончен.

— Тебя больше разочаровывает то, что я передумала, или то, что раньше считала иначе?

В его взгляде промелькнула тень неуверенности, я быстро ухватилась за эту слабину.

— Что произошло? – спросила я небрежно, не встречаясь с ним глазами.

Андрас замер и посмотрел на меня с подозрением:

— О чем ты?

Он прекрасно понимал, но признать – значило придать этому вес.

— О том, почему у тебя разбита губа. Что случилось между тобой и Себастьяном?

Я продолжала прикладывать платок к его губе, а он наклонил голову и усмехнулся:

— Ничего.

«Дурак. Ты скорее позволишь себя избить, чем признаешь, что сделал для кого‐то хоть что‐то отдаленно достойное».

— Непохоже на «ничего». Наоборот, казалось, вы спорили о чем‐то важном.

— С чего мне знать, что важно для этого жалкого неудачника, – буркнул он и сделал последнюю затяжку, а потом затушил сигарету в пепельнице.

Я едва удержалась, чтобы не поморщиться, когда он выпустил дым. Он вел себя так, будто только что не встал на мою защиту перед кучкой тупиц, праздновавших «победу», что один из них затащил в постель коллегу. Но он был уверен, что я не в курсе того, что на самом деле произошло в раздевалке, и мог вешать мне лапшу на уши. Вот только я все слышала.

— Отлично, потому что я всерьез собираюсь встречаться с ним.

Андрас бросил на меня убийственный взгляд.