Книга Аркадия, страница 60 – Эрин Дум

— Как ее звали? – решилась я спросить.

— Гвиневра,– меня удивило, сколько нежности было в его голосе, – ее звали Гвиневра.

— Красивое имя…

Между нами возникла хрупкая близость, как тропа из хрусталя: нужно ступать на цыпочках, чтобы она не треснула. Зора упоминала мать Андраса, и я уже догадывалась, как много она для него значила. Теперь, узнав о ее смерти, я с грустью осознала ценность того, что он мне рассказал. Я никогда не умела быть мягкой, не знала, как быть деликатной, но Андрас так неожиданно открылся мне первый раз.

— Ты похож на нее?

Он словно задумался. Не глядя на меня, пробормотал:

— У меня ее нос, может, форма губ. Но в остальном не думаю, что я на нее похож.

— Это она назвала тебя Андрасом?

Я поняла, что совершила ошибку. Он медленно перевел на меня взгляд, полный боли, – меня как будто пронзили ножом. Я поняла, что спросила что‐то не то.

— Нет, – прошипел он.

Он поднялся и отошел. Я почти физически почувствовала, как тонкая связь между нами не выдержала напряжения и резко оборвалась, отозвавшись болью в груди.

Удержать его рядом так трудно. Казалось, Андрас страдал каждый раз, когда речь заходила о его прошлом. Он отшучивался, смеялся, прятался за сарказмом, как за щитом, потому что боялся. Не других – себя. Он не доверял своему сердцу, заковал его в цепи, спрятал под замком, ведь жизнь показала ему, что любовь можно потерять. Привязаться к кому‐то, а потом остаться с разбитым сердцем и невыносимой пустотой в душе.

— Андрас…

— Знаешь, почему я такой, Мирея? Потому что этот мир ломает, – он повернулся ко мне в приступе ярости. – Жизнь выворачивает наизнанку всеми возможными способами, но ты не должен дать слабину. Ты не имеешь права уступить ей ничего, даже самую малость из того, что она постоянно пытается у тебя забрать. Вот и вся правда. Это несложно понять. Нужно самому быть хаосом, чтобы выдержать хаос.

Он помрачнел, лицо перекосилось от страдания. Эта нестерпимая боль, раз за разом захлестывающая его, разрушала все, что я раньше думала о нем.

— Не все хотят всадить тебе нож в спину, Андрас.

— А что еще они могут хотеть?

— Истекать кровью вместе с тобой.

Он сделал то, чего обычно не делал: широко открыл глаза.

Посмотрел на меня так, будто не ожидал услышать от меня что‐то подобное. Или, наоборот, будто именно этих слов отчаянно ждал всю жизнь. Я инстинктивно коснулась того места, где был шрам. Он обратил внимание на мой жест.

— Я знаю, что это значит – чувствовать себя сломленной, брошенной, без малейшей надежды… Напоминание об этом всегда со мной. Одиночество и бессилие гложут тебя изнутри, отравляют, словно яд, почти убивают, но не добивают – и ты кричишь, бьешься, сражаешься, понимая, что помощи ждать неоткуда. Но все равно надеешься, что кто‐то придет и спасет тебя. Ты ничего не можешь с этим поделать. И постепенно… ты отдаляешься ото всех. Ты как будто гниешь изнутри, и никто, кажется, не понимает, что твои глаза слишком привыкли к темноте, чтобы теперь смотреть на свет без боли. Ты думаешь, что ты один такой. Но правда в том, что есть и другие, кто чувствует то же самое.

Я хотела сказать ему, что меня это устраивает; что я всегда была не в ладах с судьбой; что таким, как мы, не нужны пуховые перины и нега, нам нужна боль, такая же, как внутри нас, которая царапает, ранит и ломает, ведь любить по‐другому нас никто не учил.