Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 223 – Олдос Хаксли

— Выглядите вы тоже хорошо, – сказал доктор Фишер, взглядывая на нее сначала сквозь очки, а потом поверх них. – Гораздо лучше, чем в прошлый раз. Так часто бывает на четвертом месяце, – объяснил он. Доктор Фишер любил, чтобы его пациентки проявляли разумный интерес к собственной физиологии. – Здоровье улучшается. Настроение тоже. Тело привыкает к новому положению вещей. Несомненно, тут сказывается влияние перемен в кровообращении. Примерно в это время начинает биться сердце плода. Мне приходилось встречать неврастеничек, которые старались иметь одного ребенка за другим как можно скорее. Только беременность излечивала их от меланхолии и навязчивых идей. Как мало мы знаем о взаимоотношениях между телом и духом!

Марджори улыбнулась и ничего не сказала. Доктор Фишер, конечно, ангел, он добрейший человек в мире. Но что он знал, например, о Боге? Что он знал о душе и ее мистическом общении с духовным началом? Бедный доктор Фишер! Он только и мог говорить что о четвертом месяце беременности и о сердце плода. Внутренне она улыбнулась, испытывая что-то вроде жалости к старику.

Барлеп в это утро был особенно дружелюбен.

— Ну как, дружище, – сказал он, кладя руку на плечо Уолтера, – не пойти ли нам съесть вместе по котлетке? – Он погладил Уолтера по плечу и улыбнулся ему тонкой и загадочной улыбкой святого с картины Содомы.

— Увы, – сказал Уолтер, пытаясь изобразить ответное чувство, – я сговорился позавтракать с одним человеком в другом конце Лондона. – Это была ложь, но его страшила перспектива провести с Барлепом целый час в какой-нибудь закусочной на Флит-стрит. К тому же он хотел посмотреть, не ждет ли его в клубе письмо от Люси. Он взглянул на часы. – Господи! – добавил он, стараясь поскорее избавиться от Барлепа. – Мне пора бежать.

Шел дождь. Зонтики были как черные грибы, неожиданно выросшие из грязи. Как уныло! А в Мадриде палящее солнце. «Но я люблю жару, – сказала она. – Я расцветаю в печках». Он представил себе испанские ночи, темные и душные, и ее тело, бледное при свете звезд, – призрак, но такой осязаемый и теплый, – любовь, терпеливую и безжалостную, как ненависть, и обладание, похожее на медленное убийство. Ради этого стоило лгать и унижаться. Совершенно не важно, что будет сделано, что недоделано, лишь бы осуществить его мечты. Он подготовил почву, он придумал одну серию лживых объяснений для Барлепа, другую – для Марджори; он справился о цене билетов, он устроил перевод в банке. И тогда пришло письмо от Люси: она передумала, она остается в Париже. Почему? Возможно, было только одно объяснение. Его ревность, его огорчение, его унижение вылились на шести страницах простых упреков.

— Писем нет? – небрежно спросил он швейцара, входя в клуб. Своим тоном он точно хотел сказать, что он не ждет ничего более интересного, чем проспект какого-нибудь издательства или филантропическое предложение дать взаймы без всякой гарантии пять тысяч фунтов. Швейцар протянул ему знакомый желтый конверт. Он развернул его и вынул три листка, исписанные карандашными каракулями. «Набережная Вольтера. Понедельник». Он принялся разбирать письмо. Читать его было так же трудно, как какую-нибудь древнюю рукопись. «Почему вы всегда пишете мне карандашом?» Он вспомнил вопрос Касберта Аркрайта и ее ответ. «Я поцелуями сотру чернила с ваших пальчиков», – заявил тот. Скотина! Уолтер вошел в столовую и заказал ленч. Во время еды он расшифровывал письмо Люси.