Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 225 – Олдос Хаксли

В коттедже никого не было. Служанка ушла и не вернется до вечера. В молчании пустых комнат была какая-то алмазная, музыкальная прозрачность. Одиночество встретило ее, как добрый друг. Она ходила по дому на цыпочках, словно боясь разбудить спящего ребенка. Марджори налила себе чашку чая, выпила ее маленькими глотками, съела сухарик, закурила сигарету. Вкус сухарика и чая, запах табачного дыма казались особенно приятными и какими-то новыми, точно она впервые ощущала их.

Она подвинула кресло к окну, села и принялась глядеть на долину и на яркие холмы на грозовом фоне. Она вспомнила такой же день, когда они жили в беркширском коттедже. Солнечный свет, особенно яркий среди тьмы: сияющая преображенная земля. Она сидела вместе с Уолтером у открытого окна. Тогда он любил ее. И все-таки теперь она счастливее, гораздо счастливее. Она ни о чем не жалеет. Страдание было необходимым. Оно было как туча, на фоне которой еще ярче сияло ее теперешнее блаженство. Темная туча, но уже такая далекая, такая несущественная. И то, другое, яркое счастье, до появления тучи, – оно тоже было маленьким и далеким, как отражение в вогнутом зеркале. «Бедный Уолтер, – подумала она, и она пожалела его, но словно откуда-то издалека. – В погоне за счастьем он сделал себя несчастным. Миссис Куорлз говорит, что счастье – это побочный продукт. Она права». «Счастье». Марджори про себя повторяла это слово. На фоне черных облаков холмы сверкали, как изумруд и зеленое золото. Счастье и красота и добро. «Мир Божий, – прошептала она, – мир Божий, который превыше всякого ума». Мир, мир, мир…

Она точно растворялась в зеленом и золотом спокойствии, погружалась в него и тонула в нем, сливалась с ним в одно целое, покой вливался в покой, тишина окружающего мира становилась одно с тишиной внутри ее. Взбаламученная и помутневшая влага жизни постепенно успокаивалась, и все, что мешало ее прозрачности: мирской шум, и личные огорчения, и желания, и чувства, – оседало на дно, медленно падало, медленно и бесшумно, и скрывалось из виду. Мутная жидкость становилась все светлее и светлее, все прозрачнее и прозрачнее. Позади постепенно таявшего тумана была реальность, был Бог. Медленно, минута за минутой, нисходило откровение. «Мир, мир, – шептала она про себя, и последняя рябь исчезала с поверхности жизни, последняя муть повседневности оседала среди абсолютного покоя. – Мир, мир». У нее не было желаний, не было забот. Некогда мутная жидкость стала теперь совершенно прозрачной – прозрачнее алмаза, прозрачней воздуха. Туман рассеялся, за ним открылась реальность. То была чудесная пустота, то было ничто. Ничто – единственное совершенство, единственный абсолют. Вечное и бесконечное ничто. Откровение наконец завершилось.

Щелканье замка в парадной двери и звук шагов в коридоре вывели Марджори из оцепенения. Неохотно и с какой-то болью она поднялась из глубин пустоты, ее душа снова всплыла на поверхность сознания. Солнечный свет на холмах стал гуще, тучи поднялись, и небо побледнело, зеленовато-голубое, как вода. Приближался вечер. Ноги у нее затекли: должно быть, она просидела так несколько часов.

— Уолтер? – откликнулась она на шум в коридоре.

Ей ответил безжизненный и тусклый голос. «Что с ним? Отчего он так несчастен?» – подумала она, но подумала точно откуда-то издалека, почти с неприязнью. Его присутствие, самое его существование тревожило ее, нарушало ее покой. Он вошел в комнату. Лицо у него было бледное, под глазами – темные круги.