Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 230 – Олдос Хаксли

Она поблагодарила.

— Я все равно не смогла бы прийти. А Филип уехал за город, к своей матери. Он вернется только к концерту Толли в «Квинс-холле». Он, впрочем, говорил, что после концерта зайдет к Сбизе. Вы встретите его там. Но это будет поздно.

— Что ж, лучше поздно, чем никогда. Или, по крайней мере, – он снова беззвучно засмеялся, – так принято говорить, когда дело касается наших друзей. Но, по правде говоря, эта пословица нуждается в переделке: лучше никогда, чем рано.

— Тогда зачем же приглашать людей обедать?

Спэндрелл пожал плечами.

— Сила привычки, – сказал он. – К тому же, когда я их приглашаю, платить приходится им.

Оба засмеялись. Вдруг громкий звонок заставил их обернуться. Рассыльный на красном велосипеде мчался мимо конюшен по направлению к ним.

— Куорлз? – спросил он, соскакивая с велосипеда.

Элинор взяла телеграмму и вскрыла. Улыбка сошла с ее лица.

— Ответа не будет.

Рассыльный сел на велосипед и уехал. Элинор уставилась на телеграмму, точно она была написана на незнакомом языке, который трудно было понять. Она взглянула на часы на руке, потом снова на смятую бумажку.

— Не окажете ли вы мне одну услугу? – наконец сказала она, повернувшись к Спэндреллу.

— С удовольствием.

— Мой ребенок заболел, – объяснила она. – Меня вызывают. Если я потороплюсь, – она снова взглянула на часы, – я еще успею на поезд в четыре семнадцать с Юстонского вокзала. Но у меня нет ни минуты времени. Может быть, вы позвоните Эверарду Уэбли и передадите ему, что я не смогу пообедать с ним сегодня вечером? – «Судьба предостерегает меня, – подумала она, – запрещает мне». – Не позже шести. К нему в комитет.

— Не позже шести, – медленно повторил он. – К нему в комитет. Есть.

— Ну, я бегу, – сказала она, протягивая ему руку.

— Если хотите, я найду вам такси, пока вы одеваетесь.

Она поблагодарила. Спэндрелл поспешно зашагал вдоль конюшен. «Судьба запрещает мне», – повторяла Элинор, надевая шляпу перед венецианским зеркалом в гостиной. Выбор был сделан за нее. Она почувствовала одновременно и облегчение, и разочарование. «Сделан, – подумала она, – за счет бедного малютки Фила. Что с ним?» – спрашивала она себя. Посланная матерью телеграмма – такая характерная для нее, что Элинор не могла удержаться от улыбки, вспомнив ее текст, – ничего не объясняла:«Филип нездоров хотя неопасно советую вернуться домой мать».

Она вспомнила, каким нервным и капризным был в последнее время мальчик, как быстро он утомлялся. Она упрекала себя, что вовремя не обратила внимания на его начинающуюся болезнь. Теперь он заболел. Вероятно, просто грипп. «Следовало обратить внимание раньше», – говорила она себе. Она нацарапала записку для мужа. «Приложенная телеграмма объяснит мой неожиданный отъезд. Приезжай в Гаттенден завтра утром». Где ее оставить, чтобы Филип наверняка увидел ее? Прислонить к часам на камине? А если он не посмотрит на часы? Или на столе? Нет, приколоть к ширме – вот это дело! Тогда он наверняка ее заметит. Она побежала в спальню за булавкой. На ночном столике Филипа она увидела связку ключей. Она взяла их и нахмурилась. «Дурень, оставил ключ от дома. Как же он попадет сюда вечером?» Шум подъехавшего такси навел ее на мысль. Она сбежала вниз, приколола записку и телеграмму на видном месте к ширме между гостиной и дверью и вышла на крыльцо. Спэндрелл стоял у дверцы такси.