Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 232 – Олдос Хаксли

— Я совсем не боюсь смерти, – заявила ему Элинор, когда они в последний раз ездили за город, – но я вовсе не намерена провести остаток моей жизни на костылях и с перешибленным носом.

— Со мной вы в полной безопасности, – рассмеялся он, – у меня не бывает несчастных случаев.

— Вы что же, выше подобных вещей? – насмешливо сказала она.

— Что ж, если хотите…

При этих словах он с такой силой затормозил, что Элинор пришлось ухватиться за ручки сиденья, так как иначе ее бросило бы на переднее стекло.

— Болван! – закричал он на растерянного старого джентльмена, чья куриная нерешительность едва не бросила его под шины автомобиля. – Если хотите, – и машина рванулась вперед с такой силой, что Элинор буквально расплющилась о спинку сиденья, – так оно и есть. У меня не бывает несчастных случаев. Я сам кузнец своего счастья.

Вспоминая эту поездку, Эверард улыбался про себя. Он ехал по Оксфорд-стрит. Товарный фургон преградил ему путь. Давно пора запретить ездить по улицам на лошадях. «Или вы будете моей, – скажет он ей, – а это значит, что в конце концов вам придется предать это огласке, оставить Филипа и жить со мной (он намеревался быть вполне честным с ней: никакого обмана быть не должно), или это, или…» Наконец ему представилась возможность обогнать фургон; он нажал на газ, и машина рванулась вправо, потом, под самым носом старой клячи, терпеливо бегущей рысцой, снова влево. «Или мы больше не увидимся». Это будет ультиматум. Грубый. Но Эверард не терпел неясности в отношениях. Знать наверняка, каким бы неприятным ни было это знание, он предпочитал самой блаженной и полной надежд неопределенности. А в данном случае неопределенность была отнюдь не блаженной. При въезде на Оксфорд-серкус полисмен поднял руку. Было без семи минут шесть. «Она относится слишком придирчиво, – подумал он, смотря по сторонам, – к этим новым зданиям». Эверард не находил ничего неприятного в массивном и пышном барокко современных деловых построек. Их стиль энергичен и выразителен; он величествен, роскошен, он символизирует прогресс.

— Но он невыразимо вульгарен! – возразила она.

— Живому человеку, – ответил он, – трудно не быть вульгарным. Вам не нравится, что эти люди делают дело. Согласен: делать дело всегда вульгарно.

У нее типично потребительская психология. Полисмен опустил руку. Сначала медленно, но со все возрастающей силой прегражденный было поток уличного движения устремился вперед. Во всем она ищет не пользу, а красоту; ее занимают ощущения и оттенки переживаний, причем занимают ее сами по себе, а не потому, что острый глаз и проницательность необходимы в борьбе за существование. Она вообще не знает, что такое борьба. Он должен был бы осуждать ее, и он осудил бы, если б (и при этой мысли Эверард внутренне улыбнулся) он не любил ее. Он должен был бы…

Хлоп! С империала проезжающего автобуса на капот мотора прямо перед ним упала похожая на замаранную морскую звезду кожура от банана. Сквозь рев мотора он услышал взрыв хохота. Подняв глаза, он увидел двух девушек; они смотрели на него через перила, раскрыв рты, словно те фантастические головы, которыми кончаются водосточные трубы, но при этом хорошенькие. И хохотали так, точно до этого они никогда не выкидывали подобных штук. Эверард погрозил им кулаком и тоже расхохотался. Как понравилось бы это Элинор! – подумал он. Она так любит улицу и уличные сцены. Какой у нее острый глаз на все странное, забавное, значительное! Там, где он видел сплошную массу человеческих существ, она различала отдельных людей. А ее способность придумывать биографии на основании какой-нибудь случайно подмеченной странности была не менее замечательна, чем ее острый глаз. Она знала бы об этих девушках решительно все: к какому классу они принадлежат, из каких семей происходят, где покупают платья и сколько платят за них, невинны ли они, какие книги они читают и кто их любимые киноактеры. Образовавшаяся пробка заставила его пропустить такси вперед, причем за это время шофер успел выразить сомнение в том, законнорожденный ли Эверард, нормальные ли у него половые наклонности и есть ли у него шансы на блаженство в загробной жизни. Эверард отругивался с таким же вкусом, но с неизмеримо большей изобретательностью. Он чувствовал, что его переполняет жизнь, он чувствовал себя необычайно крепким и сильным, необъяснимо и (если не считать того, что он увидит Элинор не раньше чем через пять минут) совершенно счастливым.