Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 269 – Олдос Хаксли

XXXVII

Спэндрелл очень настаивал на том, чтобы они не откладывали своего посещения. Им просто необходимо послушать «Heilige Dankgesang eines Genesenen an die Gottheit in der lydischen Tonart»^[76].

— Пока вы этого не услышали, вы не можете сказать, что хоть что-нибудь понимаете в жизни, – объявил он. – Эта музыка доказывает существование массы вещей – Бога, души, добра, – неопровержимо доказывает. Она единственное подлинное доказательство, которое существует на свете, – единственное, потому что Бетховен был единственным человеком, сумевшим выразить свое знание. Выдолжны прийти.

— С большой охотой, – сказал Рэмпион. – Но…

— Вчера я случайно узнал, – прервал его Спэндрелл, – что имеется граммофонная запись а-mоll’ного квартета. Я немедленно побежал и купил патефон и пластинки – специально для вас.

— Для меня? Зачем такая щедрость?

— Вовсе не щедрость, – со смехом ответил Спэндрелл. – Чистый эгоизм. Я хочу, чтобы вы услышали и согласились со мной.

— Но зачем?

— Затем, что я верю вам и, если вы согласитесь, я поверю самому себе.

— Ну и человек! – насмешливо сказал Рэмпион. – Вам бы перейти в католицизм и завести себе духовника.

— Но выдолжны прийти. – Он говорил очень серьезным тоном.

— Только не сейчас, – сказала Мэри.

— Да, не сегодня, – подтвердил ее муж, удивляясь при этом, чего это Спэндреллу приспичило. Что с ним такое? Откуда такие жесты, слова, такое выражение глаз… Он страшно возбужден. – Сегодня у меня бесконечно много дел.

— В таком случае завтра.

«Впечатление такое, точно он пьян», – думал Рэмпион.

— А может быть, послезавтра? – сказал он вслух. – Мне это было бы гораздо удобнее. Ведь не улетит же на это время ваш патефон.

Спэндрелл рассмеялся своим беззвучным смехом.

— Он-то не улетит, – сказал он, – а я могу улететь. Вероятно, послезавтра меня уже не будет.

— Вы нам не говорили, что уезжаете, – сказала Мэри. – Куда?

— Кто знает? – ответил Спэндрелл, снова смеясь. – Я знаю одно: что здесь меня не будет.

— Ну что ж, – сказал Рэмпион, с любопытством следя за ним, – тогда я приду завтра.

— Что это с ним такое? – спросил Рэмпион, когда Спэндрелл распрощался с ними и ушел.

— А что? Я не заметила в нем ничего особенного, – ответила Мэри.

Рэмпион раздраженно махнул рукой.

— Ты не заметила бы и Страшного суда, – сказал он. – Неужели ты не видела, что он с трудом сдерживает возбуждение? Как придерживают крышку кастрюли с кипящей водой. А его театральный смех. Он вел себя как раскаявшийся злодей в мелодраме…

— Но разве он ломался? – сказала Мэри. – Или ты думаешь, что он валял дурака для нашего удовольствия?

— Нет, нет. Он был вполне искренен. Но когда человек находится в положении раскаивающегося мелодраматического злодея, он неизбежно начинает вести себя именно как раскаивающийся злодей. Это делается помимо его воли.

— А что он такого сделал, что ему нужно раскаиваться?

— А я почем знаю? – нетерпеливо сказал Рэмпион. Мэри всегда считала, что он каким-то сверхъестественным, волшебным чутьем знает решительно все. Ее вера иногда забавляла и радовала его, а иногда раздражала. – Что я, по-твоему, духовник Спэндрелла, что ли?

— Да чего ты, собственно, кипятишься?

— Ты бы лучше спросила, – сказал Рэмпион, – как тут можно не кипятиться? Конечно, легко сохранять душевное равновесие, когда живешь все время с закрытыми глазами, в каком-то полусне. Тогда как если бы люди все время бодрствовали – Господи ты Боже мой! – они бы только и делали, что били все время от злости посуду. – И он большими шагами направился в мастерскую.